----------------------------------------------------------------------------
(пер. с древнегреческого Н. Гнедича)
----------------------------------------------------------------------------
Л.И. Зайцев
ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИЙ ГЕРОИЧЕСКИЙ ЭПОС И "ИЛИАДА" ГОМЕРА
Как мы узнали в результате многолетних раскопок, начатых в 1870 г.
Генрихом Шлиманом и законченных перед второй мировой войной американским
археологом Блегеном, примерно пять тысяч лет назад, около 3000 г. до н. э.,
на небольшом холме, расположенном в 5 - 6 километрах от южного берега
пролива Дарданеллы, недалеко от входа в пролив из Эгейского моря, впервые
поселились люди и построили крепость. Холм этот носит сейчас турецкое
название Гиссарлык. Обитатели крепости контролировали торговлю по суше из
Азии в Европу и обратно, держа в своих руках переправу через пролив.
Постепенно развивавшееся мореплавание из Эгейского в Черное море также
оказалось под контролем обитателей поселения-крепости. Множество золотых
изделий, найденных при раскопках Шлимана, говорит об огромных по тем
временам богатствах, накопленных в городе.
Около 1900 г. до н. э. холм и его окрестности захватило новое племя,
выращивавшее лошадей, которых не знали их предшественники. Новые пришельцы
строят крепость, большую по размерам и более могущественную, чем прежняя.
Около 1250 г. до н. э., если судить по археологическим данным,
поселение снова было захвачено, разрушено и сожжено, а через некоторое время
на холме селятся пришельцы из центральной Европы. Около 1100 г. до н. э.
город постиг еще один пожар, и холм делается необитаемым на несколько сот
лет.
Кто жил в этом городе, местоположение которого более всего
соответствует Илиону, или Трое, как он изображен в "Илиаде"? Как называли
этот город его жители, не оставившие каких-либо письменных памятников?
В середине II тысячелетия до н. э. земли на восток от Гиссарлыкского
холма принадлежали могущественной хеттской державе. В анналах хеттского царя
Тутхалийи IV, правившего примерно с 1250 по 1220 г. до н. э., упоминаются
две местности, очевидно находившиеся на северо-западе Малой Азии, - Вилусия
и Труиса: одно из этих названий, скорее Вилусия, вероятно, носил город на
Гиссарлыкском холме, который греки впоследствии называли Илионом (в более
древние времена Вилионом), или Троей. Из тех же хеттских анналов мы узнаем,
что Вилусия входила в воевавшую против хеттов коалицию.
Захватить столь мощно укрепленное поселение могла либо регулярная
армия, либо переселяющееся с женами и детьми воинственное племя, могущее
обосноваться вокруг города и предпринять длительную осаду. Так как, по
археологическим данным, пришельцы поселились лишь через некоторый промежуток
времени после разрушения города, вероятнее всего предположение, что его
взяло хеттское войско царя Тутхалийи IV: анналы дошли до нас не полностью, и
о захвате Вилусии могло говориться в утраченной для нас части анналов.
Среди хеттских документов, найденных при раскопках хеттской столицы
Хаттусас, обнаружен отрывок эпоса на лувийском языке, родственном хеттскому,
в котором упоминалась "крутая Вилуса". Очевидно, судьба города на крутом
холме Гиссарлык волновала народы хеттской державы, ибо только такие события
находят отражение в героическом эпосе.
Однако не меньшее впечатление судьба Вилусии произвела на появившихся
на Балканском полуострове около 1900 г. до н. э. и постепенно заселявших
острова Эгейского моря древних греков. В XV в. до н. э. они обосновались
прочно на юго-западной оконечности Малой Азии, основав город, который
позднее назывался Милетом. Вскоре должны были они познакомиться и с
Вилусией: когда в VIII в. до н. э. будет создаваться "Илиада", холм
Гиссарлык будет покрыт развалинами и Гомер сможет систематически
характеризовать троян как "конеборных", лишь опираясь на полутысячелетнюю
традицию, запомнившую, что жители Вилусии выделялись среди соседних народов
той ролью, которую у них играла лошадь. Отношения греческих племен, которые,
очевидно, именовали себя ахейцами (ахайвой), с Вилусией, видимо, не были
мирными: об этом свидетельствует само то обстоятельство, что осада Вилусии
(в языке греков Илиона) и ее взятие оказались в центре греческой эпической
традиции, ибо эта традиция, как показывает героический эпос шумеров и
германцев, тюркских народов и славян, не строит своих сюжетов из ничего,
всегда отправляясь от каких-то реально имевших место столкновений. Греки
могли предпринимать и самостоятельные военные экспедиции против
Валусии-Илиона (они едва ли могли закончиться взятием города), могли
принимать участие и в войне, которую вел против Вилусии и ее союзников
хеттский царь: хеттская держава находилась в оживленных сношениях с одним из
ахейских греческих государств, которое именуется в хеттских текстах как
Ахийава и находилось, скорее всего, на о. Родосе. Греки могли быть и в числе
тех, кто поселился на Гиссарлыкском холме после разрушения города.
Пытаться извлечь из гомеровских поэм подробности исторических событий
бесполезно; хотя героический эпос всегда отправляется от каких-то подлинных
исторических фактов (и мы это можем доказать, когда в нашем распоряжении
есть независимые свидетельства об этих событиях), эпос так трансформирует
историческую реальность в духе своей специфической поэтики, что никакая
реконструкция реальных событий на основе одного эпоса невозможна: мы не
могли бы восстановить по русским былинам даже в общих чертах события
истории Киевской Руси, если бы не знали их из летописей.
Лишь упоминание в хеттских текстах Труисы дает нам основание
предполагать, что в греческую эпическую традицию о войне и взятии Илиона -
Трои проникли также и какие-то отголоски военных событий, связанных с
городом Труисой, сколько-нибудь отчетливо заметные лишь в необъяснимом иначе
двойном названии осаждавшегося греками города - Троя - Илион.
Перейдем теперь от исторических событий к самой древнегреческой
эпической традиции. Истоки ее восходят по крайней мере к началу III
тысячелетия до н. э., ко времени, когда предки греков и других
индоевропейских народов (в том числе, по-видимому, и обитателей холма
Гиссарлык с 1900 по 1250 г. до н. э.) жили еще на их общей родине, скорее
всего в наших северопричерноморских степях. Греки, когда они появились на
Балканском полуострове в начале II тысячелетия до н. э., пели под
аккомпанемент лиры песни о славных подвигах воителей прошлых веков.
Завоевание Балканского полуострова и военные экспедиции II тысячелетия до н.
э. сделались толчком для создания новых песен, вбиравших в себя древнюю
традицию и приспосабливавших ее к новым обстоятельствам. При раскопках
Пилосского дворца, разрушенного ок. 1200 г. до н. э., обнаружена фреска,
изображающая сидящую фигуру, играющую на лире, очевидно, аккомпанируя себе,
так как сольная игра на лире не была известна греческой традиции.
Высказывались предположения, что на фреске изображено божество, но никому не
пришло бы в голову вкладывать лиру в руки божества, если бы певец,
аккомпанирующий себе на лире, не был привычной фигурой в микенском обществе.
В гробнице микенской эпохи, раскопанной в Мениди, недалеко от Афин,
обнаружены остатки шлема и двух лир; похороненный в ней человек мог быть в
чем-то похож на гомеровского воителя Ахилла, певшего, сидя у себя в шатре, о
"славных деяниях мужей" и аккомпанировавшего себе на лире.
Еще гомеровские поэмы, проникнутые духом новой эпохи, сохранят все же
как обломок праиндоевропейского примитивного героического эпоса
поразительное словосочетание "неувядающая слава", как сохранят его и
священные гимны древнеиндийской "Ригведы". В середине II тысячелетия до н.
э. в греческую эпическую традицию войдет и сохранится описание большого,
"подобного башне", щита, закрывающего воина с головы по ног; к
раннемикенской эпохе восходит и упоминаемый в "Илиаде" (Х, 261 - 271)
кожаный шлем, украшенный кабаньими клыками. В послемикенские времена таких
щитов и шлемов не было в употреблении, и Гомер мог знать о них лишь из
поэтической традиции.
Героями эпических песен в микенское время делаются цари тогдашних
государств, известных нам, как, например, Микенское и Пилосское царства,
столицы которых предстали перед нашими глазами в результате археологических
раскопок, и других, которые нам известны хуже или совсем неизвестны.
Но эпос избирателен в использовании исторических событий; из множества
военных столкновений эпохи экспедиция под Трою, видимо, уже вскоре после
самого события заняла важное место в эпической традиции, в репертуаре
певцов-аэдов. Занявшие в конце концов второе место песни о походах на город
Фивы в Средней Греции и об ужасной судьбе царя Эдипа, по-видимому, также
восходят в своих истоках к Микенской эпохе.
Вскоре после гибели Трои страшная катастрофа постигла микенский мир.
Дворцы Пилоса и Микен и Пелопоннесе были сожжены, уцелевший дворец в Тиринфе
был покинут его обитателями. Египетские и хеттские источники говорят о
нашествии доселе неведомых народов, потрясшем все восточное Средиземноморье.
В микенскую Грецию вторгаются с севера снявшиеся с места под натиском
соседей греческие племена эолийцев и дорийцев, жившие до сих пор
родоплеменным строем где-то к северу от Балканского полуострова. Наступает
эпоха послемикенского упадка. Изделия художественного ремесла становятся
грубыми, примитивными. Сложная слоговая письменность микенских дворцов, так
называемое линейное письмо Б, была забыта. Греки снова сделались
бесписьменным народом - наступает эпоха, которую принято называть "темными
веками". Жизнь греков приобретает формы, характерные для народов, живших
родоплеменным строем и разрушивших более высокую культуру, как это сделали
германцы во время великого переселения народов или предки индийцев арьи,
разрушившие в XIV - XIII вв. до н. э. протоиндийскую цивилизацию. В центре
интересов такого племени - военные экспедиции предводителей с их дружинами,
захват и дележ добычи, героическая смерть в поединке с неприятелем, слава
подвигов - при жизни и после смерти. Идеальной формой выражения идеологии
такого общества является героический эпос: ею проникнуты песни
древнеисландской "Старшей Эдды", индийская "Махабхарата", героический эпос
тюркских народов.
Греки эолийского племени, жившие первоначально севернее, усваивают
поэтическую традицию Микенской эпохи, объединяют ее со своей собственной:
язык гомеровских поэм свидетельствует о том, что поэтическая традиция
микенских времен дошла до Гомера через эолийских аэдов - творцов героических
эпических песен первых послемикенских веков.
В Х в. до н. э. эолийцы и греки ионийского племени, жившие в Греции,
видимо, уже в микенские времена, начинают колонизировать острова Эгейского
моря и северную часть западного побережья Малой Азии. В условиях тесного
контакта эолийцев и ионян эпическая традиция переходит к ионийским аэдам. Из
сплава эолийских и ионийских диалектных черт с сохранением архаизмов еще
более древних эпох складывается поэтический язык гомеровского эпоса. Язык
этот был понятен слушателям, привыкшим с детства к песням аэдов - творцов и
исполнителей греческого эпоса, хотя в жизни никто на этом языке не говорил.
Необычность языка подчеркивала необычность событий, о которых повествовали
аэды, помогала слушателям перенестись в мир героического прошлого, люди
которого представлялись намного сильнее, храбрее, во всех отношениях
значительнее нынешних. Если даже какое-то выражение оказывалось не совсем
понятным, это только поднимало авторитет аэда, который казался знающим то,
чего не знают простые люди.
Четко урегулированный стихотворный размер - гексаметр, где каждый стих
состоял из шести стоп с правильным чередованием долгих и кратких слогов,
характерным для всей древнегреческой поэзии, незатейливая торжественная
мелодия стихов, певшихся под аккомпанемент лиры, - все это еще больше
приподнимало песнь аэда над уровнем повседневного существования слушателей.
Между тем Греция постепенно выходила из состояния тяжелого
экономического упадка, политической и культурной деградации, в которые она
впала после гибели микенских царств. В Х в. до н. э. греки начинают в
заметных количествах выплавлять железо, и оно постепенно вытесняет бронзу в
качестве материала для изготовления орудий труда и оружия. Наступает подъем
земледелия, ремесла и торговли, увеличивается численность населения.
Возрождается на новой основе изобразительное искусство - вазовая живопись,
рельефы на бронзе, скульптура. Религиозные празднества и погребальные
церемонии собирают все больше людей из соседних местностей, и исполнение
эпических поэм соперничающими между собой в мастерстве аэдами становится
неотъемлемым элементом праздничных или траурных церемоний.
Наконец, около 800 г. до н. э., греки заимствуют у финикийцев и
приспосабливают к греческому языку финикийский алфавит. В течение VIII в. до
н. э. он распространяется, как об этом свидетельствуют надписи, по всему
греческому миру. Этим закончился длившийся четыре столетия период, в течение
которого послемикенские греки обходились без письменности, период
формирования древнегреческого народного героического эпоса.
И вот в то самое время, когда начавшийся подъем все ускорялся в
восходящем темпе, где-то в ионийских колониях - на островах или в Малой Азии
- традиционное искусство аэда усвоил юноша, наделенный от природы
поэтическим гением, какой не проявлялся до того и проявился с тек пор всего
несколько раз на протяжении всей истории человечества. Имя его - Гомер.
Биографические сведения о нем, дошедшие до нас от позднейших античных
авторов, противоречивы, не всегда правдоподобны, зачастую представляют собой
очевидные домыслы. Греки позднейших времен не знали даже, откуда Гомер был
родом, что нашло свое отражение в знаменитой эпиграмме, вошедшей в так
называемую "Греческую антологию".
Семь городов, пререкаясь, зовутся отчизной Гомера:
Смирна, Хиос, Колофон, Пилос, Аргос, Итака, Афины.
(пер. Л. Блуменау)
Вызывает сомнение античная традиция о слепоте Гомера: автор "Илиады" и
"Одиссеи", во всяком случае, прожил зрячим большую часть жизни, впитал в
себя яркие картины природы и бытия человека на ее фоне, побывал в гуще
сражения, лично соприкоснулся едва ли не со всеми сторонами тогдашней
жизни. Видел он своими глазами и троянскую равнину, как это явствует из ряда
деталей в описаниях "Илиады". Представление о слепом Гомере легко могло
возникнуть по аналогии со слепым аэдом феаков Демодоком в "Одиссее" (VIII,
62 слл.), которого, как и аэда Фемия ("Одиссея", I, 151 слл. и др.),
Гомер, по-видимому, наделил идеализированными чертами аэда - своего
современника, а может быть, и действительно какими-то собственными. Могли
сыграть свою роль в возникновении легенды о слепоте Гомера и слова автора
так называемого гомеровского гимна к Аполлону Делосскому (ст. 169 - 173),
назвавшего себя "слепым мужем, живущим на Хиосе": ведь в позднейшую эпоху
автором этого гимна считали Гомера.
Греки архаической эпохи, к сожалению, не проявляли интереса к личности
и к обстоятельствам жизни авторов даже таких сочинений, которые пользовались
широчайшей популярностью. Если бы живший поколением позднее или даже
младший современник Гомера Гесиод, автор поэм "Труды и дни" и "Теогония", не
вставил в "Труды и дни" некоторых сведений о самом себе, ни
эллинистические ученые, составлявшие жизнеописания поэтов классической
эпохи, ни мы не знали бы ничего определенного и о нем.
Имя "Гомер" скорее всего подлинное, хотя многие исследователи
высказывали сомнения на этот счет. Оно не принадлежит к числу греческих
имен, бывших в употреблении, греки его не понимали и всячески пытались
объяснить, толкуя его то как "заложник", то как "слепец". Едва ли кто мог
придумать такое имя для автора "Илиады" и "Одиссеи": очевидно, имя автора
стояло в заглавиях уже первых рукописей поэм. Судя по имени, гениальный поэт
мог быть даже и не греком по происхождению: в становлении и развитии
эллинской культуры сыграли важную роль многие "варвары" или "полуварвары",
усвоившие с детства греческий язык и греческую культурную традицию,- философ
Фалес Милетский, отец истории Геродот, писатель-сатирик Лукиан.
Поэмы такой длины и такой сложной структуры, как "Илиада" и "Одиссея",
не могли сохраниться в устной эпической традиции, в которой важнейшую роль
играла импровизация. Устное эпическое творчество не знает авторского права,
и аэды, которые попыталась бы воспроизводить "Илиаду" или "Одиссею" по
памяти на слух, неизбежно разрушили бы стройную композицию поэмы, пытаясь
каждый на свой лад сделать поэму лучше. То, что поэмы дошли до нас не
погибнув, может быть объяснено только тем, что они были записаны самим
поэтом или под его диктовку при помощи совсем недавно созданного греческого
алфавита. Восхищение гением Гомера привело английского филолога Уэйд-Джери
даже к предположению, что Гомер мог сам создать греческий алфавит на основе
финикийского для того, чтобы написать "Илиаду".
Гомер должен был впитать в себя с юных лет вековую и даже тысячелетнюю
традицию устного эпического творчества. У этого жанра фольклора есть свои
закономерности, более или менее общие для всех народов, которые создают
фольклорный героический эпос. Выявляются эти законы легче всего при изучении
эпического творчества народов, у которых оно еще живо, где самый процесс
творчества можно непосредственно наблюдать и исследовать. Такие наблюдения
были предприняты русским ученым В. В. Радловым в отношении эпоса тюркских
народов еще в XIX в. В нашем веке еще живое эпическое творчество народов
Югославии изучали с этой точки зрения Матиас Мурко, американцы Мильман Парри
и его ученик Альберт Лорд. Исследовалось и исследуется и эпическое
творчество других народов.
При этом выяснилось, что в фольклорном эпосе важнейшее место занимает
импровизация в процессе исполнения. Певец или сказитель никогда не повторяет
единожды созданный и раз навсегда заученный текст. Эпическая песнь в
известной мере творится заново для каждого исполнения, но для того чтобы
справиться с этой задачей, певец держит наготове у себя в памяти целый набор
эпических клише, подходящих одинаково для песней на различные сюжеты. Объем
этих клише колеблется от сочетания существительного с его постоянным
эпитетом, переходящим из песни в песнь, как "добрый молодец" или "силушка
великая" русских былин, принадлежащих к тому же жанру героического эпоса, до
целых блоков в несколько стихов, описывающих какую-то повторяющуюся
типическую ситуацию.
Фольклорный эпос обычно однолинеен в развитии повествования: события,
которые в жизни естественно происходили бы одновременно, развиваясь
параллельно, эпос изображает как происходящие последовательно. Действующие
лица всегда характеризуются однозначно положительно или отрицательно,
рисуются либо сплошной черной, либо белой красной. Характеры героев
изображаются статично, в них не видно развития, даже если цикл эпических
песней изображает судьбу героя от рождения до самой гибели.
Эту фольклорную эпическую поэтику вместе с техникой импровизации
унаследовал от своих учителей и Гомер. Так, в частности, Гомер сохраняет
фольклорную однолинейность повествования; этот принцип изображения событий
был открыт у Гомера Ф. Ф. Зелинским и был назван им "законом хронологической
несовместимости". Так, в III песни "Илиады" поэт сначала дает довольно
длинную сцену между Еленой и Парисом, спасенным Афродитой от рук Менелая, а
затем уже сообщает о том, как Менелай разыскивал Париса на поле сражения, в
то время как Менелай, естественно, должен был ринуться на поиски Париса
сразу после того, как тот исчез.
Широко использует Гомер и характерные для фольклорного эпоса и вообще
для фольклора клише. Бог Аполлон у него многократно характеризуется как
"сребролукий", а Ахилл как "быстроногий", хотя способность Ахилла быстро
бегать не играет роли в развитии действия "Илиады" и в XXII песни (ст. 136 -
203) он так и не смог догнать убегавшего от него Гектора. Небо именуется
звездным, даже когда действие происходит средь бела дня ("Илиада", VIII, 46;
XV, 371). В I песни "Илиады" в описании жертвоприношения мы читаем:
Кончив молитву, ячменем и солью осыпали жертвы.
Выи им подняли вверх, закололи. тела освежили,
Бедра немедля отсекли, обрезанным туком покрыли
Вдвое кругом и на них положили останки сырые.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Бедра сожегши они и вкусивши утроб от закланных,
Все остальное дробят на куски, прободают рожнами,
Жарят на них осторожно и, все уготовя, снимают.
Кончив заботу сию, ахеяне пир учредили;
Все пировали, никто не нуждался на пиршестве общем;
И когда питием и пищею глад утолили...
(I, 458 - 461; 464 - 469)
Во II песни (421 - 424, 427 - 432) эти стихи в греческом тексте
повторяются слово в слово.
И все же приемы индивидуальной и обусловленной ситуацией точной
характеристики героя уже проявляются отчетливо в гомеровских поэмах. Так,
эпитет "ужасный" необычен для Ахилла (он применяется чаще всего и Аяксу,
сыну Теламона), и когда мы читаем в ХХI песни "Илиады":
Царь Илиона, Приам престарелый, на башне священной
Стоя, узрел Ахиллеса ужасного: все пред героем
Трои сыны, убегая, толпилися; противоборства
Более не было...
( "Илиада", ХХI, 526 - 529),
невозможно допустить, что Ахилл назван "ужасным" случайно, а не в
соответствии со сложившейся ситуацией и как бы увиденный глазами Приама.
В самом стиле прямой речи героев Гомера заметны различия,
свидетельствующие о том, что Гомер характеризует своих героев не только тем,
что они говорят, но и тем, как они говорят. В частности, склонность
престарелого Нестора к многословию была отмечена уже в древности. Аякс, сын
Теламона, говорит не так, как Диомед.
Характеры гомеровских героев уже очень далеки от фольклорной
однозначности и прямолинейности. Гектор, главный противник Ахилла и всех
ахейцев, предстает перед нами героем, который готов погибнуть и погибает,
защищая свой город, предстает любящим мужем и отцом ("Илиада", VI, 404 -
483). Именно в уста Гектора, а не кого-либо из ахейских воителей вкладывает
Гомер слова, которые выглядят как; прочувствованная формулировка его
собственного мироощущения:
Ты не обетам богов, а ширяющим в воздухе птицам
Верить велишь? Презираю я птиц и о том не забочусь,
Вправо ли птицы несутся, к востоку денницы и солнца,
Или налево пернатые к мрачному западу мчатся.
Верить должны мы единому, Зевса великого воле,
Зевса, который и смертных и вечных богов повелитель!
Знаменье лучшее всех - за отечество храбро сражаться!
Что ты страшишься войны и опасностей ратного боя?
Ежели Трои сыны при ахейских судах мореходных
Все мы падем умерщвленные, ты умереть не страшися!
("Илиада", ХII, 237 - 246)
Но и его охватывает трепет при виде приближающегося Ахилла. Он
обращается в бегство, обегает трижды вокруг Трои, преследуемый Ахиллом, и
только обманутый Афиной, явившейся к нему в облике его брата Деифоба,
решается на роковой поединок с Ахиллом ("Илиада", ХХII, 131 - 248).
Образ главного героя "Илиады" Ахилла не только неоднозначен, но и
обнаруживает на протяжении поэмы черты развития. Ахилл, сильнейший из
сильных и храбрейший из храбрых, не выдерживает обиды, нанесенной ему
верховным предводителем ахейцев под Троей Агамемноном, отобравшим у него
любимую им пленницу Брисеиду. Разгневанный Ахилл перестает участвовать в
сражениях и через свою мать, богиню Фетиду, добивается того, что Зевс
ниспосылает ахейцам поражения, которые заставляют их раскаяться в обиде,
нанесенной самому могучему из героев. Гомер признает, что у Ахилла были все
основания для того, чтобы прийти в ярость, и все же он уже во вступлении к
"Илиаде" называет гнев Ахилла "губительным, пагубным" (I, 2: в переводе
Гнедича "грозный"), а затем шаг за шагом показывает, что поведение Ахилла
привело к гибели его лучшего друга Патрокла. (Фигура Патрокла, одна из
наиболее симпатичных в "Илиаде", является, вероятно, созданием самого
Гомера, не имевшим прототипа в эпической традиции.) Ахилл наконец
раскаивается в своем поведении. Он выступает на защиту ахейцев и убивает в
поединке Гектора. Но здесь Гомер изображает Ахилла преступившим в скорби по
Патроклу и в ненависти к Гектору божеские и человеческие законы: Ахилл
глумится над телом мертвого Гектора и собирается лишить его погребения. Лишь
в заключительной песни "Илиады" Гомер показывает Ахилла, смягченного горем
явившегося к нему отца Гектора Приама. Ахилл выдает ему для погребения тело
Гектора и сам плачет вместе с Приамом (ХХIV, 509 - 512). Тот самый Ахилл,
которого лишь вмешательство Афины удержало в I песни от нападения на
Агамемнона (188 - 221), в ХХIV, последней, сам принимает заранее меры, чтобы
не допустить вспышки гнева, которая могла бы побудить его посягнуть на
явившегося к нему просителем Приама (582 - 586).
Одним из наиболее бросающихся в глаза художественных приемов
гомеровского эпоса является изображение героев действующими не по
собственному побуждению, а получающими в важные моменты помощь и советы от
покровительствующих им богов. Так, уже в I песни "Илиады" видимая только
Ахиллу Афина по поручению Геры останавливает его в тот момент, когда он был
готов броситься с мечом на Агамемнона, и обещает Ахиллу удовлетворение за
нанесенную ему обиду (I, 193 - 218). В III песни Афродита спасает от гибели
Париса-Александра, потерпевшего поражение в поединке с Менелаем (III, 374 -
382). При этом боги всегда добиваются того, чтобы действие развивалось либо
в соответствии с уже сложившейся эпической традицией, либо в согласии с
художественным замыслом поэта, так что немецкие филологи метко
охарактеризовали эту поразительную черту гомеровского эпоса как
Gotterapparat - т. е. "аппарат богов", который поэт использует для развития
действия в нужном направлении.
Очевидно, люди догомеровской и гомеровской эпохи могли в критических
ситуациях ощущать принимаемые ими решения как результат внушения божества, а
кому-то из них казалось, что он слышал их указания или даже видел этих
богов в человеческом или в каком-либо ином облике. Однако в гомеровской
поэзии вмешательство богов в дела людей и их руководство героями явно
превратились в художественный прием, имеющий, в частности, целью приподнять
героев эпоса и их дела над обычным человеческим уровнем. Не случайно
неожиданное выступление Терсита, призвавшего воинов отправляться по домам,
мотивировано всего лишь его собственным низменным характером, а
противодействие, которое оказал ему и другим желавшим вернуться Одиссей,
мотивировано полученным им от Афины поручением ("Илиада", II, 166 - 277):
вмешательства богов Гомер удостаивает только лучших - благородных героев
знатного происхождения.
Даже саму судьбу - Мойру - ставит Гомер на службу своим художественным
задачам: он прибегает к ссылке на нее, когда не может, не вступая в
противоречие с традицией или с общим замыслом произведения, развивать
действие так, как это соответствовало бы его симпатиям или было в данный
момент художественно выигрышно. Так, явно сочувствующий Гектору в его
поединке с Ахиллом поэт заставляет сочувствовать Гектору самого Зевса (ХХII,
167 слл.) и объясняет гибель Гектора, видимо закрепленную в традиции и, во
всяком случае, необходимую в соответствии с замыслом "Илиады", решением
судьбы.
Догомеровская эпическая традиция была обширна и разнообразна. Слушатели
Гомера должны были хорошо помнить множество сказаний о богах и героях,
очевидно, чаще всего облеченных в эпическую форму. Об этом говорит то, что
Гомер часто довольствуется лишь намеками на чрезвычайно интересные
мифические эпизоды типа подвигов Геракла и конфликтов, возникавших у Зевса
с преследовавшей Геракла Герой: аудитория не простила бы Гомеру такой
скупости в изложении, если бы большинству слушателей не было хорошо
известно, о чем идет речь. Некоторые эпизоды из эпической традиции, в том
числе и не относящейся к Троянской войне, Гомер, судя по всему, использовал
в своих поэмах не только непосредственно, но и в качестве отправных пунктов
для создания аналогичных эпизодов на совсем другом материале. Так, есть
основания думать, что древнее повествование о гневе Мелеагра и об его отказе
сражаться, которое использует в своей речи, увещевая Ахилла, Феникс
("Илиада", IХ, 529 - 599), могло подать Гомеру идею поставить гнев Ахилла в
центре действия "Илиады".
Гомер мог опираться на сложившуюся эпическую традицию о Троянской войне
и должен был считаться с ней начиная с ее предыстории с похищением Елены и
кончая взятием Трои с помощью деревянного коня и возвращением ахейцев
из-под Трои. Гомер не стал в своих дошедших до нас поэмах пытаться
последовательно излагать ход войны. Он сказал свое, новое слово о походе
греков под Трою, сконцентрировав его в двух больших поэмах, каждая из
которых посвящена всего лишь одному эпизоду - ссоре Ахилла с Агамемноном и
победе его над Гектором и, соответственно, возвращению Одиссея на Итаку. Для
народного эпоса типичны либо кроткая песнь, посвященная одному эпизоду,
либо более пространное повествование, нанизывающее последовательно эпизоды.
В духе этой традиции должны были строить свои песни предшественники Гомера,
и так поступали даже его ближайшие преемники, находившиеся в общем под его
влиянием, - так называемые киклические поэты. Гениальный прием Гомера был
замечен уже в древности, и Аристотель писал в своей "Поэтике": "Думается,
что заблуждаются все поэты, которые сочиняли "Гераклеиду", "Тесеиду" и тому
подобные поэмы, - они думают, что раз Геракл был один, то и сказание [о нем]
должно быть едино. А Гомер, как и впрочем [перед другими] отличается, так и
тут, как видно, посмотрел на дело правильно, по дарованию ли своему или по
искусству: сочиняя "Одиссею", он не взял всего, что с [героем] случилось, -
и как он был ранен на Парнассе, и как он притворялся безумным во время
сборов на войну, - потому что во всем этом нет никакой необходимости или
вероятности, чтобы за одним следовало другое; [нет] он сложил "Одиссею",
равно как и "Илиаду" вокруг одного действия" (1451а, 19 - 30).
Особенно сложно в композиционном отношении построена "Одиссея":
повествование несколько раз переходит от сына Одиссея Телемаха к самому
Одиссею и обратно, пока, наконец, обе линии не объединяются в завершающей
части поэмы, изображающей расправу Одиссея над претендентами на руку
Пенелопы. При этом основная часть фантастических приключений Одиссея
излагается поэтом в виде повествования Одиссея во дворце царя феаков
Алкиноя.
Четко продумано в целом и построение "Илиады". Взрыву гнева Ахилла в I
песни симметрично соответствует умиротворение его души при свидании с
Приамом в песни завершающей. Очевидно, не случайно вскоре после завязки
действия "Илиады" и перед завершением наступают задержки развития действия:
во II песни поэт вводит длинные перечисления ахейских и троянских
предводителей, а сцене выкупа тела Гектора в конце поэмы непосредственно
предшествует прерывающий действие рассказ о состязаниях над гробом Патрокла.
Гомер в отличие от более поздних "киклических" авторов с большой
осторожностью использует грубо фантастические фольклорные мотивы. В
"Одиссее" сказочные приключения героя в неведомых странах вкладываются
поэтом в уста самого Одиссея: поэт не хочет брать на себя полную
ответственность за их реальность. В "Илиаде" ничего не говорится о
неуязвимости Ахилла, которой, по имевшим во времена Гомера хождение
рассказам, наделила его Фетида; более того, в ст. ХХI, 568 он, по-видимому,
даже полемизирует с этим представлением. В рассказе о Беллерофонте (VI, 155
- 196) обходится молчанием волшебный помощник Беллерофонта - крылатый конь
Пегас, с помощью которого Беллерофонт совершал свои подвиги и, в частности,
убил Химеру, как по догомеровским сказаниям, так и у позднейших поэтов,
например у Пиндара.
Хотя поэмы в целом построены по тщательно обдуманному плану, внимание
поэта, искусство которого сформировалось как искусство аэда-импровизатора,
всегда сосредоточено на эпизоде, который он создает в данный момент. Ему
чуждо стремление к скрупулезной последовательности повествования во всех
деталях. Так, в "Илиаде" Агамемнон, Диомед, Одиссей получают серьезные
ранения, но когда поэту нужно показать их снова на поле брани, он не
смущается тем, что им ничего не было сказано об их исцелении.
В VI песни "Илиады" (ст. 129) Диомед делает заявление, скорее всего
традиционное для героев еще догомеровского эпоса: "Я, пожалуй, не стану
сражаться с богами". Поэт здесь не видит противоречия с тем, что в
предыдущей песни он изобразил Диомеда в исключительной ситуации - ранящим с
соизволения Афины Афродиту и Ареса.
Разговор Елены с Приамом на троянской стене, когда она называет
поименно ахейских героев и рассказывает о них, а также поединок Париса с
Менелаем, изображенные в III песни, кажутся не совсем естественными на
десятом году войны: они были бы гораздо уместнее в начале осады Трои. Однако
поэт не считается с этим: эти эпизоды нужны ему для развития действия в его
поэме, и он смело вводит их, поддерживая интерес слушателя, заставляя его
все время оставаться в напряженном ожидании.
В IХ песни "Илиады" посольством к Ахиллу отправляются Феникс, Аякс, сын
Теламона, и Одиссей (стт. 168 - 169), но затем о них говорится в
двойственном числе (ст. 182 и далее), употреблявшемся в греческом языке
только по отношению к двум людям или двум предметам.
Эти и ряд других непоследовательностей в тексте "Илиады" и "Одиссеи",
не вполне однородный язык поэм объясняются, очевидно, тем, что они
складывались постепенно, на протяжении многих лет, с использованием
эпических песен предшественников Гомера, песен, восходивших к разным
ответвлениям эпической традиции.
Уже давно вызывающая недоумение исследователей Х песнь "Илиады" (так
называемая "Долония"), слабо связанная с основным содержанием и причудливо
сочетающая архаизмы с упоминанием верховой езды и с другими характерными
чертами близкой к Гомеру эпохи, очевидно, является вставкой самого Гомера в
более или менее готовый текст "Илиады". Видимо, поэт не смог удержаться от
того, чтобы сохранить от забвения песнь на троянскую тему, созданную им в
несколько иной манере, с использованием не тех песен его предшественников,
которые послужили ему основным материалом для создания "Илиады", а каких-то
других.
Герои Гомера живут в условно приподнятом эпическом мире. Характерными
чертами его художественного метода, сложившимися уже в фольклорном эпосе,
являются героизация и архаизация. Герои Гомера как подлинные эпические
герои больше всего стремятся к славе, при жизни и после смерти. Ахилл
предпочитает гибель, неизбежную вскоре после того, как он убьет Гектора,
бесславному существованию:
Я выхожу, да главы мне любезной губителя встречу,
Гектора! Смерть же принять готов я, когда ни рассудят
Здесь мне назначить ее всемогущий Кронион и боги!
Смерти не мог избежать ни Геракл, из мужей величайший,
Как ни любезен он был громоносному Зевсу Крониду;
Мощного рок одолел и вражда непреклонная Геры.
Так же и я, коль назначена доля мне равная, лягу,
Где суждено; но сияющей славы я прежде добуду!
( "Илиада", XVIII, 414 - 121)
Своему коню Ксанфу, заговорившему человеческим голосом и
предупреждающему его о грозящей ему гибели, Ахилл говорит:
Что ты, о конь мой, пророчишь мне смерть? Не твоя то забота!
Слишком я знаю и сам, что судьбой суждено мне погибнуть
Здесь, далеко от отца и от матери. Но не сойду я
С боя, доколе троян не насыщу кровавою бранью.
( "Илиада ", ХIХ, 420 - 423)
Гектор, вызывая ахейцев на поединок, предлагает в случае своей победы
выдать тело противника для погребения:
Пусть похоронят его кудреглавые мужи ахейцы
И на брегу Геллеспонта широкого холм да насыплют.
Некогда, видя его, кто-нибудь и от поздних потомков
Скажет, плывя в корабле многовеслом по черному понту:
- Вот ратоборца могила, умершего в древние веки:
В бранях его знаменитого свергнул божественный Гектор! -
Так нерожденные скажут, и слава моя не погибнет.
("Илиада", VII, 85 - 91)
Гомеровские герои постоянно пытаются превзойти друг друга в доблести. и
дважды появляющаяся в "Илиаде" формула
Тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться ("Илиада", VI,
208; ХI, 783)
отчетливо передает царящий в эпосе дух героического соперничества.
Приподнимая своих героев над обычными людьми - своими современниками
или рядовыми воинами героической эпохи, Гомер, следуя эпической традиции,
изображает сражение как серию поединков (Реальная тактика боя -
массированный натиск колесниц микенской эпохи, о которой Гомер знает из
эпической традиции, или сражение в сомкнутом пешем строю, характерное для
времени Гомера, - находит отражение в "Илиаде" в основном в рассказах и
советах Нестора ("Илиада", IV, 303 - 309; ХI, 747 слл.; II, 362 - 368).
Рядовые воины не принимаются в расчет, и исход всей войны зависит от того,
будет ли сражаться Ахилл, единственный из ахейских воителей, способный
одолеть Гектора. Именно в силу этого поединок Ахилла и Гектора делается
центральным эпизодом всей войны.
Время Гомера - время распространения железа как материала для
изготовления и орудий труда, и оружия. Гомер отлично знает, какова ценность
железа для изготовления различных хозяйственных инструментов ("Илиада",
ХХIII, 826 слл.). Гомер, очевидно, сам видел, как действуют в бою стальным
мечом: бронзовым мечом невозможно так отрубить руку, как это наглядно
изображено в "Илиаде" (V, 79 - 83). Дух Ахилла ("Илиада", ХХII, 357) и
сердце Приама, решившего отправиться за телом сына в ахейский лагерь (ХХIV,
205, 521), метафорически характеризуются в "Илиаде" как железные. Пандар
стреляет стрелами с железными наконечниками ("Илиада", VII, 141), и тем не
менее на всем протяжении "Илиады" герои сражаются бронзовым оружием: такова
сила тенденции к архаизирующей идеализации.
Рыба всегда была одним из основных продуктов питания в Греции. Однако
герои Гомера едят мясо и хлеб, но не рыбу, и в "Илиаде" лишь мимоходом
упоминается ужение рыбы (ХVI, 408; ср. еще ХХIV, 80 сл.) и ловля рыб сетью
(V, 487).
Приметы современной Гомеру жизни проявляются больше всего в рассыпанных
в тексте поэм развернутых сравнениях, которые поражают разнообразием и
точностью деталей, неожиданностью ассоциаций. Упорная битва, не дающая
перевеса ни той ни другой стороне, сравнивается с весами "честной
рукодельницы", точно отвешивающей шерсть, которую она прядет, чтобы хоть
как-то прокормить себя и детей ("Илиада", ХII, 432 - 436). Воины,
сражающиеся за тело Сарпедона, сравниваются с мухами, роящимися вокруг
подойников с молоком ("Илиада", ХVI, 641 - 644). То со львом, то с ослом
сравнивается Аякс, сын Теламона:
Стал он смущенный и, щит свой назад семикожный забросив,
Вспять отступал, меж толпою враждебных, как зверь, озираясь,
Вкруг обращаяся, тихо колено коленом сменяя.
Словно как гордого льва от загона волов тяжконогих
Гонят сердитые псы и отважные мужи селяне;
Зверю они не дающие тука от стад их похитить,
Целую ночь стерегут их, а он, насладиться им жадный,
Мечется прямо, но тщетно ярится: из рук дерзновенных
С шумом летят, устремленному в сретенье, частые копья,
Главни горящие; их устрашается он и свирепый,
И со светом Зари удаляется, сердцем печальный, -
Так Теламонид, печальный душой, негодующий сильно,
Вспять отошел: о судах он ахеян тревожился страхом.
Словно осел, забредший на ниву, детей побеждает,
Медленный; много их палок на ребрах его сокрушилось;
Щиплет он, ходя, высокую пашню, а резвые дети
Палками вкруг его бьют, - но ничтожна их детская сила;
Только тогда, как насытится пашней, с трудом выгоняют, -
Так Теламонова сына, великого мужа Аякса,
Множество гордых троян и союзников их дальноземных,
Копьями в щит поражая, с побоища пламенно гнали.
("Илиада", ХI, 545 - 565)
Возвращая слушателя эпической поэмы на какое-то время в реальный мир, в
котором он живет, гомеровские сравнения силой контраста еще более
приподнимали над обыденным уровнем повествование о подвигах героев минувших
дней.
Несмотря на то что боги все время появляются в "Илиаде" и помогают
направить действие в нужную поэту сторону, по сути дела интересы и поэта, и
его героев сосредоточены на посюстороннем человеческом мире. От богов, как
они изображены в "Илиаде", очевидно в духе эпической традиции, человеку не
приходится ждать справедливости или утешения в жизненных горестях; они
поглощены своими интересами и предстают перед нами существами с нравственным
уровнем, соответствующим отнюдь не лучшим представителям человеческого рода.
(Один единственный раз говорится в "Илиаде" о том, что Зевс карает людей за
несправедливость, и при этом за неправосудие власть имущих он обрушивает
губительный ливень на весь город ("Илиада", ХV, 384 - 392)). Так, Зевс
угрожает Гере, ненавидящей троянцев, тем, что разрушит город людей, любезных
ей, и Гера предлагает ему, если он того захочет, разрушить три самых
любезных ей города - Аргос, Спарту и Микены с их ни в чем не повинными
жителями ("Илиада", IV, 30 - 54). Эпические герои, имеющие свои человеческие
недостатки, выглядят в нравственном отношении явно выше богов.
Однако современные Гомеру представления о божестве как блюстителе
нравственного порядка, которые в развернутом виде предстанут перед нами в
поэмах Гесиода, прокладывают себе дорогу и в "Илиаду", причем по большей
части в прямой речи действующих лиц. Любопытно, что боги чаще фигурируют в
таких высказываниях безымянно или под обобщенным именем Зевса. Еще большие
уступки складывающимся представлениям о божестве - поборнике справедливости
делаются в "Одиссее". Гомер даже вкладывает в уста Зевсу в самом начале
поэмы полемику с людьми, которые обвиняют богов в своих несчастьях (I, 32 -
43).
Боги Гомера бессмертны, вечно юны, лишены серьезных забот, и все
предметы обихода у них золотые. И в "Илиаде", и в "Одиссее" поэт развлекает
свою аудиторию рассказами о богах, и нередко боги выступают в ролях, каких
постыдился бы любой смертный. Так, в "Одиссее" рассказывается о том, как бог
Гефест хитро поймал на месте преступления с прелюбодеем богом Аресом свою
жену Афродиту (VIII, 266 - 366). В "Илиаде" Гера бьет по щекам свою
падчерицу Артемиду ее собственным луком (ХХI, 479 - 49б), Афродита плачет,
жалуясь на раны, которые нанес ей смертный Диомед (V, 370 - 380), а ее мать
Диона утешает ее рассказом о том, что смертные гиганты От и Эфиальт
засадили как-то в медную бочку самого бога войны Ареса, так что он едва не
погиб там (V, 383 - 391).
С полной серьезностью говорит всегда Гомер о наполовину
персонифицированной судьбе - Мойре. Над ней не властны сами боги, и в ее
руках находятся в конечном счете жизнь и смерть человека, победа и поражение
в сражении. Мойра неумолима, к ней бессмысленно обращаться с молитвами и
совершать жертвоприношения.
Как это и естественно при таких религиозных воззрениях, мрачны и
представления о загробной жизни, отражающиеся в гомеровских поэмах, они не
оставляют человеку надежды на лучшее будущее после смерти. Души умерших,
подобные теням, обитают в преисподней, в царстве Аида. Они лишены сознания и
сравниваются поэтом с летучими мышами. Только испив крови жертвенного
животного, обретают они на время сознание и память. Сам Ахилл, которого
Одиссей встречает во время своего путешествия в царство мертвых, заявляет
ему, что он лучше хотел бы быть на земле поденщиком у бедняка, чем
царствовать над тенями в подземном мире ("Одиссея", ХII, 488 - 491). Души
умерших отделены от мира живых неодолимой преградой: они не могут ни помочь
оставшимся на земле своим близким, ни причинить зло своим врагам. Но даже
этот жалкий удел бессмысленного существования в преисподней недоступен для
душ, тело которых не было погребено надлежащим образом. Душа Патрокла
просит о погребении Ахилла ("Илиада", ХХIII, 65 - 92), душа спутника Одиссея
Эльпенора обращается с аналогичной просьбой к Одиссею ("Одиссея", ХI, 51 -
80), ибо в противном случае их ждет еще более тяжкая участь - скитаться, не
находя себе даже того горестного успокоения, которое ждет их в царстве
мертвых.
Надо сказать, что как в вопросе о вмешательстве богов в земную жизнь
людей, так и в том, что касается загробной жизни, в "Одиссее" заметнее
отразились новые тенденции в верованиях греков VIII в. до н. э. Отражением
этих тенденций являются и стихи ХI, 576 - 600, где говорится, что
совершившие при жизни преступления против богов Титий и Сизиф несут
наказание в преисподней, и стихи ХI, 568 - 571, согласно которым Минос -
царь Крыта, "славный сын Зевса" - и на том свете творит суд над тенями.
Эти и другие несомненные различия между "Илиадой" и "Одиссеей" лучше
всего можно объяснить, на наш взгляд, исходя из высказывавшегося уже в
древности предположения, что Гомер создал "Илиаду" более молодым, а
"Одиссею" - ближе к старости (см., например: [Лонгин] "О возвышенном", IХ,
13). Так, персонажи "Илиады", и в частности Одиссей, неоднократно предаются
ликованию, повергнув врага (ХI, 449 - 458; ХХII, 20 - 127 и др.), а в
"Одиссее" тот же Одиссей заявляет, что такое поведение нечестиво (ХХII, 411
- 413). Опыт показывает, что мудрость такого рода и в наше время приходит к
людям лишь к концу их жизненного пути.
Успех гомеровских поэм сразу после их создания был колоссален. Уже
через несколько десятков лет после появления "Илиады" грек, имени которого
мы никогда не узнаем, очевидно сам аэд, нацарапал на своем дешевом глиняном
сосуде несколько стихотворных строк, сопоставляющих в шутливой форме этот
сосуд с кубком царя Нестора, о котором рассказывается в "Илиаде" (ср.: ХI,
618 - 644):
Это кубок Нестора, удобный для питья.
А кто из этого кубка выпьет, того тотчас же
Охватит страсть прекрасноувенчанной Афродиты.
Надпись эта едва ли имела бы смысл, если бы друзья владельца сосуда не
были уже хорошо знакомы с появившейся при жизни их поколения поэмой, хотя
автор ее жил за 2000 километров: черепок найден на другом конце греческого
мира, в только что основанной греческой колонии на острове Исхии в
Тирренском море, недалеко от нынешнего Неаполя. Трудно представить себе
более красноречивое свидетельство молниеносного проникновения гомеровских
поэм всюду, где только звучала эллинская речь.
"Илиада" и "Одиссея", исполнявшиеся устно, но распространившиеся в
письменном виде, сразу же затмили своих предшественниц. Мы даже не можем
быть уверены в том, что эти более древние поэмы были записаны: во всяком
случае, их не было в руках александрийских ученых и библиотекарей, тщательно
собиравших древнюю поэзию.
"Илиада" и "Одиссея", появившись, как Афина из головы Зевса, сразу
заняли свое место начала и источника всей греческой литературы - поэзии и
прозы, место образца и объекта подражания, то место, которое они и по сей
день занимают в европейской литературе.
Греческие дети учились читать по "Илиаде". В Греции всегда были люди,
знавшие обе поэмы Гомера наизусть. Греческий ритор конца I в. н. э. Дион
Хрисостом нашел таких людей в изобилии на краю тогдашнего цивилизованного
мира - в греческой колонии Ольвии на берегу Черного моря, недалеко от
нынешней Одессы (Дион Хрисостом, ХХХVI, 9).
Когда греки в VII в. до н. э. поселились на месте разрушенной Трои и
основали город Новый Илион, главным храмом его они сделали храм Афины,
очевидно потому, что именно храм Афины в Трое упоминается в "Илиаде" (VI,
269 - 279; 293 - 311).
Вскоре после "Илиады" и "Одиссеи" были созданы поэмы так называемого
троянского кикла, последовательно повествовавшие о троянской войне - от
свадьбы отца Ахилла Пелея и морской богини Фетиды, ссоры богинь из-за
яблока, предназначенного "наипрекраснейшей", и суда Париса, сделавшего его
супругом Елены, до взятия Трои и возвращения ахейских героев: "Киприи",
"Малая Илиада", "Эфиопида" (по имени союзника троянцев царя эфиопов
Мемнона), "Взятие Илиона" и "Возвращения". Поэмы эти опирались и на
догомеровскую эпическую традицию, и на поэмы самого Гомера, но соперничать с
Гомером их авторы не пытались и события, описанные в его поэмах, не
излагали. Поэмы эти уступали гомеровским даже по объему и, насколько мы
можем судить по незначительным сохранившимся отрывкам, были намного ниже
"Илиады" и "Одиссеи" по художественному уровню. Тем не менее греки долгое
время приписывали их Гомеру, очевидно, следуя практике приписывавших их для
большей авторитетности Гомеру рапсодов, которые исполняли их наряду с
подлинными гомеровскими.
Рапсоды не только приписали Гомеру киклические поэмы, они позволяли
себе делать вставки и в текст гомеровских поэм, вставки чаще всего
тривиальные, но иногда тенденциозные. Античная традиция сохранила нам имя
одного из таких рапсодов, особенно беззастенчиво вставлявшего в гомеровские
поэмы собственные стихи: его звали Кинеф, был он родом с о. Хиоса и жил
около 500 г. до н. э.
Тем не менее сохранялись и тексты, претерпевшие очень мало искажений.
Такие тексты, очевидно, имелись в VI в. до н. э. в распоряжении киосских
гомеридов - династии рапсодов, претендовавших на то, что они происходят от
Гомера. Мог восходить к такому тексту гомеридов и был довольно исправен
текст поэм Гомера, исполнявшийся начиная с VI в. до н. э. в Афинах на
празднестве Панафиней, хотя не исключена возможность того, что именно в этот
текст были сделаны небольшие вставки, возвеличивающие Афины и их царя
Тесея и подкреплявшие права афинян на близлежащий остров Саламин ("Илиада",
I, 265; II, 557 - 558 и др.). Как показывают орфографические особенности
папирусов и средневековых рукописей, донесших до нас текст гомеровских поэм,
этот текст восходит к папирусам VI - V вв. до н. э., написанным
примитивным древнеаттическим алфавитом, который был в употреблении только в
Афинах и в их окрестностях.
Вся древнегреческая лирическая поэзия, первые образцы которой,
записанные и дошедшие до нас, относятся к первой половине VII в. до н. э.,
полна гомеровских реминисценций. Спартанский поэт Тиртей вдохновлялся
Гомером в своих воинственных призывах и маршевых песнях. Даже Архилох,
демонстративно отвергавший закрепленные в гомеровских поэмах традиционные
ценности и традиционные формы поведения, полемизировал с Гомером,
перифразируя гомеровские выражения.
Эпизоды из "Илиады" и "Одиссеи" делаются источником сюжетов для
греческих художников. Так, роспись протоаттического сосуда начала VII в. до
н. э. с острова Эгины иллюстрирует эпизод спасения Одиссея от киклопа
Полифема под брюхом барана ("Одиссея", IX, 431 - 435), а на родосской вазе
начала VI в. до н. э. изображены Гектор и Менелай, сражающиеся над телом
Эвфорба (см.: "Илиада", ХVII, 60 - 88).
Исключительное положение гомеровских поэм в греческой культуре
сохраняется и в V - IV вв. до н. э., когда главным центром духовной жизни
становятся Афины.
Эсхил, считавший весь эпический кикл - троянский и фиванский -
творением Гомера, именовал свои трагедии "крохами от великих пиров Гомера".
Призывая греков к совместному походу на персов под руководством Филиппа
Македонского, афинский публицист Исократ ссылается на прецедент общеахейской
экспедиции под Трою, описанный в "Илиаде". Платон, восхищавшийся гением
Гомера, в то же время был возмущен легкомыслием, с которым Гомер изображал
богов, и так опасался влияния Гомера на молодые умы, что планировал
запретить поэмы Гомера в идеальном государстве, о создании которого он
мечтал (Платон. "Государство". II, 383а - 394в).
Гомеру приписывали разнообразнейшие познания во всех сторонах жизни -
от военного искусства до земледелия и искали в его произведениях советы на
любой случай, хотя ученый-энциклопедист эллинистической эпохи Эратосфен и
пытался напоминать, что главной целью Гомера было не поучение, а
развлечение.
Начиная с Аристофана ("Лягушки", 1034) Гомер постоянно именуется
"божественным". В Смирне существовал храм Гомера, и одна из медных монет,
чеканившихся городом, называлась гомерик (Страбон, ХIV, 1, 37, с. 646) . Там
рассказывали, что Гомер родился от некоего божества, танцевавшего с
музами, в то время как по другой версии отцом Гомера был бог реки Мелет.
Аргивяне приглашали Гомера наряду с Аполлоном на каждое государственное
жертвоприношение. Египетский царь Птолемей Филопатор соорудил для Гомера
храм, где его статуя была окружена изображениями семи городов, споривших за
честь быть его родиной (Элиан. "Пестрые рассказы". ХIII, 22). Апофеоз
Гомера, т. е. его обожествление, был темой знаменитого рельефа Архелая из
Приены (эллинистическая эпоха). Другой мраморный рельеф II в. до н. э.
изображает Мир и Время, увенчивающими венком Гомера как поэта для всего
человечества на все времена.
Когда в покорившем Грецию Риме под сильным влиянием греческой культуры
стала складываться своя литература, римский поэт Вергилий попытался подвести
под римскую культуру такой же уникальный фундамент, каким для греческой были
поэмы Гомера, но "Энеида" Вергилия несет на себе неизгладимый отпечаток
эпохи, в которую она была создана, и совсем не похожа по своему духу на
"Илиаду" и "Одиссею", которые Вергилий взял в качестве образца. Тем не менее
именно Вергилий оказался тем промежуточным звеном, через которое эпоха
Возрождения, не нашедшая прямого путы к Гомеру, восприняла родившуюся в
Греции VIII в. до н. э. традицию литературного героического эпоса. Возникшие
под влиянием этой традиции поэмы - "Освобожденный Иерусалим" Торквато Тассо,
"Лузиада" Камоэнса, "Потерянный рай" Мильтона - принадлежат к вершинам
мировой литературы.
Но уже древние греки, восхищавшиеся Гомером и подражавшие ему, начали
его изучать и комментировать. Уже во второй половине VI в. до н. э.
появляется специальное сочинение, посвященное истолкованию поэм Гомера, -
книга некоего Теагена из Регия. "Отец истории" Геродот, внимательно читая
Гомера, отметил некоторые противоречия между гомеровскими поэмами и
входившими в троянский кикл "Киприями" и усомнился в принадлежности "Киприй"
Гомеру (Геродот. "История". II, 116 - 117). Среди нескончаемой вереницы
греков, которые занимались в дальнейшем интерпретацией поэм Гомера,
выделяются имена философов Демокрита и Аристотеля.
Александрийские филологи эллинистической эпохи - Зенодот из Эфеса,
Аристофан из Византия и в особенности Аристарх с Самоса - собирали
методически рукописи поэм Гомера со всех концов эллинского мира и пытались
восстановить в первозданном виде гомеровский текст. Сравнивая найденные в
большом количестве в Египте папирусы Гомера III в. до н. э. с гомеровскими
текстами послеаристарховского времени, мы видим, какую грандиозную работу
проделал Аристарх. И если в интерпретации гомеровских поэм Аристарх был во
многом наивен, представляя себе, в частности, гомеровское общество по образу
и подобию царского двора эллинистической монархии, сам текст обеих поэм,
судя по всему, лишь в редких случаях отклоняется от аутентичного
гомеровского текста VIII в. до н. э. В последующие столетия восстановленный
Аристархом текст "Илиады" и "Одиссеи" тщательно переписывался, перейдя в
III- IV вв. н. э. из папирусных свитков в пергаменные кодексы. Лучшие из
этих рукописей были снабжены комментариями на полях, так называемыми
схолиями, основанными на трудах эллинистических филологов. Эти схолии,
дошедшие до нас в византийских рукописях гомеровских поэм, и сейчас во
многом помогают исследователям точнее понять поэмы.
В 1488 г., уже вскоре после изобретения книгопечатания, текст "Илиады"
и "Одиссеи" был впервые напечатан во Флоренции. За этим изданием последовали
многие другие.
Хотя уже в древности некие мало известные нам Ксенон и Гелланик (так
называемые хоридзонты, т. е. "разделители") утверждали, что Гомер не мог
создать и "Илиаду", и "Одиссею", сомнения такого рода долго не находили
отклика у исследователей древнегреческой литературы.
Лишь в 1664 г. аббат д'Обиньяк, активный участник разгоревшегося во
Франции спора о сравнительных достоинствах античной и новой литературы,
прочел речь, в которой доказывал, что Гомера вообще не существовало, а
"Илиада" и "Одиссея" являются скверными компиляциями позднейшей эпохи, но и
его выступление прошло незамеченным.
Английский филолог Ричард Бентли в 1713 г., опираясь на поздние
античные свидетельства о роли афинского тирана VI в. до н. э. Писистрата в
упорядочении текста гомеровских поэм, утверждал, что Гомер создавал
небольшие разрозненные песни, сведенные в эпические поэмы лишь много
позднее.
Однако впервые подробно развил скептический взгляд на Гомера и его
творчество лишь немецкий филолог Фридрих Август Вольф в своем вышедшем в
1795 г. "Введении к Гомеру". Вольф считал, что гомеровские поэмы в течение
нескольких веков передавались из уст в уста неграмотными певцами,
трансформировались в процессе передачи, а свой нынешний вид приобрели в
результате предпринятого в VI в. до н. э. в ходе их первой записи далеко
идущего редактирования. Книга Вольфа вызвала оживленную дискуссию о
происхождении поэм Гомера, продолжающуюся по сей день, а весь круг проблем,
связанных с авторством "Илиады" и "Одиссеи", получил название "гомеровского
вопроса". Идя по пути, указанному Вольфом, Карл Лахман в 1837 и в 1841 гг.
попытался реконструировать, опираясь на текст "Илиады", 18 песней,
созданных в разное время разными авторами, песней, из которых, по его
мнению, "Илиада" возникла. Так начались попытки анализировать процесс
формирования гомеровских поэм, и ученые, пошедшие по этому пути, получили
название аналитиков. Однако ряд исследователей продолжал отстаивать взгляд
на гомеровские поэмы как на порождение единого творческого акта их
создателя, это направление получило название унитариев. С особенной
энергией, талантом и эрудицией позицию унитариев защищали уже в начале
нашего века Карл Роте и Энгельберт Дреруп. Спор не решен окончательно и по
сей день, но многолетний опыт исследования гомеровских поэм показывает, что
унитарии правы, когда утверждают, что гомеровские поэмы, как мы их читаем
сейчас, были созданы одним или, может быть, двумя гениальными поэтами, а не
сложились механически, что подтверждают сейчас и статистические
исследования языка и стиля поэм, но идут слишком далеко, когда утверждают,
что текст поэм не дает нам возможности проникнуть в догомеровскую эпическую
традицию. Исследование того, как Гомер переработал бывшую в его распоряжении
фольклорную эпическую традицию, начал в сущности еще в 1826 г. Г. В. Нич, и
на этом пути многое уже достигнуто, в частности трудами В. Шадевальдта и И.
Какридиса, пытавшихся вскрыть предысторию сюжета "Илиады", Д. Пейджа, во
многом уточнившего характер отражения в "Илиаде" исторической обстановки.
Гомер - это начало начал всей литературы, и успехи в изучении его
творчества могут рассматриваться как символ движения вперед всей
филологической науки, а интерес к поэмам Гомера и их эмоциональное
восприятие должны рассматриваться как надежный признак здоровья всей
человеческой культуры.
Гомер. Илиада. Песнь первая. Язва, гнев.
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
5 Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля),
С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою
Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный.
Кто ж от богов бессмертных подвиг их к враждебному спору?
Сын громовержца и Леты - Феб, царем прогневленный,
10 Язву на воинство злую навел; погибали народы
В казнь, что Атрид обесчестил жреца непорочного Хриса.
Старец, он приходил к кораблям быстролетным ахейским
Пленную дочь искупить и, принесши бесчисленный выкуп
И держа в руках, на жезле золотом, Аполлонов
15 Красный венец, умолял убедительно всех он ахеян,
Паче ж Атридов могучих, строителей рати ахейской:
"Чада Атрея и пышнопоножные мужи ахейцы!
О! да помогут вам боги, имущие домы в Олимпе,
Град Приамов разрушить и счастливо в дом возвратиться;
20 Вы ж свободите мне милую дочь и выкуп примите,
Чествуя Зевсова сына, далеко разящего Феба".
Все изъявили согласие криком всеобщим ахейцы
Честь жрецу оказать и принять блистательный выкуп;
Только царя Агамемнона было то не любо сердцу;
25 Гордо жреца отослал и прирек ему грозное слово:
"Старец, чтоб я никогда тебя не видал пред судами!
Здесь и теперь ты не медли и впредь не дерзай показаться!
Или тебя не избавит ни скиптр, ни венец Аполлона.
Деве свободы не дам я; она обветшает в неволе,
30 В Аргосе, в нашем дому, от тебя, от отчизны далече -
Ткальньй стан обходя или ложе со мной разделяя.
Прочь удались и меня ты не гневай, да здрав возвратишься!"
Рек он; и старец трепещет и, слову царя покоряся,
Идет, безмолвный, по брегу немолчношумящей пучины.
35 Там, от судов удалившися, старец взмолился печальный
Фебу царю, лепокудрыя Леты могущему сыну:
"Бог сребролукий, внемли мне: о ты, что, хранящий, обходишь
Хрису, священную Киллу и мощно царишь в Тенедосе,
Сминфей! если когда я храм твой священный украсил,
40 Если когда пред тобой возжигал я тучные бедра
Коз и тельцов, - услышь и исполни одно мне желанье:
Слезы мои отомсти аргивянам стрелами твоими!"
Так вопиял он, моляся; и внял Аполлон сребролукий:
Быстро с Олимпа вершин устремился, пышущий гневом,
45 Лук за плечами неся и колчан, отовсюду закрытый;
Громко крылатые стрелы, биясь за плечами, звучали
В шествии гневного бога: он шествовал, ночи подобный.
Сев наконец пред судами, пернатую быструю мечет;
Звон поразительный издал серебряный лук стреловержца.
50 В самом начале на месков напал он и псов празднобродных;
После постиг и народ, смертоносными прыща стрелами;
Частые трупов костры непрестанно пылали по стану.
Девять дней на воинство божие стрелы летали;
В день же десятый Пелид на собрание созвал ахеян.
55 В мысли ему то вложила богиня державная Гера:
Скорбью терзалась она, погибающих видя ахеян.
Быстро сходился народ, и, когда воедино собрался,
Первый, на сонме восстав, говорил Ахиллес быстроногий:
"Должно, Атрид, нам, как вижу, обратно исплававши море,
60 В домы свои возвратиться, когда лишь от смерти спасемся.
Вдруг и война, и погибельный мор истребляет ахеяи.
Но испытаем, Атрид, и вопросим жреца, иль пророка,
Или гадателя снов (и сны от Зевеса бывают):
Пусть нам поведают, чем раздражен Аполлон небожитель?
65 Он за обет несвершенный, за жертву ль стотельчую гневен?
Или от агнцев и избранных коз благовонного тука
Требует бог, чтоб ахеян избавить от пагубной язвы?"
Так произнесши, воссел Ахиллес; и мгновенно от сонма
Калхас восстал Фесторид, верховный птицегадатель.
70 Мудрый, ведал он все, что минуло, что есть и что будет,
И ахеян суда по морям предводил к Илиону
Даром предвиденья, свыше ему вдохновенным от Феба.
Он, благомыслия полный, речь говорил и вещал им:
"Царь Ахиллес! возвестить повелел ты, любимец Зевеса,
75 Праведный гнев Аполлона, далеко разящего бога?
Я возвещу; но и ты согласись, поклянись мне, что верно
Сам ты меня защитить и словами готов и руками.
Я опасаюсь, прогневаю мужа, который верховный
Царь аргивян и которому все покорны ахейцы.
80 Слишком могуществен царь, на мужа подвластного гневный?
Вспыхнувший гнев он на первую пору хотя и смиряет,
Но сокрытую злобу, доколе ее не исполнит,
В сердце хранит. Рассуди ж и ответствуй, заступник ли ты мне?"
Быстро ему отвечая, вещал Ахиллес благородный:
85 "Верь и дерзай, возвести нам оракул, какой бы он ни был!
Фебом клянусь я, Зевса любимцем, которому, Калхас,
Молишься ты, открывая данаям вещания бога:
Нет, пред судами никто, покуда живу я и вижу,
Рук на тебя дерзновенных, клянуся, никто не подымет
90 В стане ахеян; хотя бы назвал самого ты Атрида,
Властию ныне верховной гордящегось в рати ахейской".
Рек он; и сердцем дерзнул, и вещал им пророк непорочный:
"Нет, не за должный обет, не за жертву стотельчую гневен
Феб, но за Хриса жреца: обесчестил его Агамемнон,
95 Дщери не выдал ему и моленье и выкуп отринул.
Феб за него покарал, и бедами еще покарает,
И от пагубной язвы разящей руки не удержит
Прежде, доколе к отцу не отпустят, без платы, свободной
Дщери его черноокой и в Хрису святой не представят
100 Жертвы стотельчей; тогда лишь мы бога на милость преклоним".
Слово скончавши, воссел Фесторид; и от сонма воздвигся
Мощный герой, пространно-властительный царь Агамемнон,
Гневом волнуем; ужасной в груди его мрачное сердце
Злобой наполнилось; очи его засветились, как пламень.
105 Калхасу первому, смотря свирепо, вещал Агамемнон:
"Бед предвещатель, приятного ты никогда не сказал мне!
Радостно, верно, тебе человекам беды лишь пророчить;
Доброго слова еще ни измолвил ты нам, ни исполнил.
Се, и теперь ты для нас как глагол проповедуешь бога,
110 Будто народу беды дальномечущий Феб устрояет,
Мстя, что блестящих даров за свободу принять Хрисеиды
Я не хотел; но в душе я желал черноокую деву
В дом мой ввести; предпочел бы ее и самой Клитемнестре,
Девою взятой в супруги; ее Хрисеида не хуже
115 Прелестью вида, приятством своим, и умом, и делами!
Но соглашаюсь, ее возвращаю, коль требует польза:
Лучше хочу я спасение видеть, чем гибель народа.
Вы ж мне в сей день замените награду, да в стане аргивском
Я без награды один не останусь: позорно б то было;
120 Вы же то видите все - от меня отходит награда".
Первый ему отвечал Пелейон, Ахиллес быстроногий!
"Славою гордый Атрид, беспредельно корыстолюбивый!
Где для тебя обрести добродушным ахеям награду?
Мы не имеем нигде сохраняемых общих сокровищ:
125 Что в городах разоренных мы добыли, все разделили;
Снова ж, что было дано, отбирать у народа - позорно!
Лучше свою возврати, в угождение богу. Но после
Втрое и вчетверо мы, аргивяне, тебе то заплатим,
Если дарует Зевс крепкостеиную Трою разрушить".
130 Быстро, к нему обратяся, вещал Агамемнон могучий:
"Сколько ни доблестен ты, Ахиллес, бессмертным подобный,
Хитро не умствуй: меня ни провесть, ни склонить не успеешь.
Хочешь, чтоб сам обладал ты наградой, а я чтоб, лишенный,
Молча сидел? и советуешь мне ты, чтоб деву я выдал?..
135 Пусть же меня удовольствуют новою мздою ахейцы,
Столько ж приятною сердцу, достоинством равною первой.
Если ж откажут, предстану я сам и из кущи исторгну
Или твою, иль Аяксову мзду, или мзду Одиссея;
Сам я исторгну, и горе тому, пред кого я предстану!
140 Но об этом беседовать можем еще мы и после.
Ныне черный корабль на священное море ниспустим,
Сильных гребцов изберем, на корабль гекатомбу поставим
И сведем Хрисеиду, румяноланитую деву.
В нем да воссядет начальником муж от ахеян советных,
145 Идоменей, Одиссей Лаэртид иль Аякс Теламонид
Или ты сам, Пелейон, из мужей в ополченье страшнейший!
Шествуй и к нам Аполлона умилостивь жертвой священной!"
Грозно взглянув на него, отвечал Ахиллес быстроногий:
"Царь, облеченный бесстыдством, коварный душою мздолюбец!
150 Кто из ахеян захочет твои повеления слушать?
Кто иль поход совершит, иль с враждебными храбро сразится?
Я за себя ли пришел, чтоб троян, укротителей коней,
Здесь воевать? Предо мною ни в чем не виновны трояне:
Муж их ни коней моих, ни тельцов никогда не похитил;
155 В счастливой Фтии моей, многолюдной, плодами обильной,
Нив никогда не топтал; беспредельные нас разделяют
Горы, покрытые лесом, и шумные волны морские.
Нет, за тебя мы пришли, веселим мы тебя, на троянах
Чести ища Менелаю, тебе, человек псообразный!
160 Ты же, бесстыдный, считаешь ничем то и все презираешь,
Ты угрожаешь и мне, что мою ты награду похитишь,
Подвигов тягостных мзду, драгоценнейший дар мне ахеян?..
Но с тобой никогда не имею награды я равной,
Если троянский цветущий ахеяне град разгромляют.
165 Нет, несмотря, что тягчайшее бремя томительной брани
Руки мои подымают, всегда, как раздел наступает,
Дар богатейший тебе, а я и с малым, приятным
В стан не ропща возвращаюсь, когда истомлен ратоборством.
Ныне во Фтию иду: для меня несравненно приятней
170 В дом возвратиться на быстрых судах; посрамленный тобою,
Я не намерен тебе умножать здесь добыч и сокровищ".
Быстро воскликнул к нему повелитель мужей Агамемнон:
"Что же, беги, если бегства ты жаждешь! Тебя не прошу я
Ради меня оставаться; останутся здесь и другие;
175 Честь мне окажут они, а особенно Зевс промыслитель.
Ты ненавистнейший мне меж царями, питомцами Зевса!
Только тебе и приятны вражда, да раздоры, да битвы.
Храбростью ты знаменит; но она дарование бога.
В дом возвратясь, с кораблями беги и с дружиной своею;
180 Властвуй своими фессальцами! Я о тебе не забочусь;
Гнев твой вменяю в ничто; а, напротив, грожу тебе так я:
Требует бог Аполлон, чтобы я возвратил Хрисеиду;
Я возвращу, - и в моем корабле и с моею дружиной
Деву пошлю; но к тебе я приду, и из кущи твоей Брисеиду
185 Сам увлеку я, награду твою, чтобы ясно ты понял,
Сколько я властию выше тебя, и чтоб каждый страшился
Равным себя мне считать и дерзко верстаться со мною!"
Рек он, - и горько Пелиду то стало: могучее сердце
В персях героя власатых меж двух волновалося мыслей:
190 Или, немедля исторгнувши меч из влагалища острый,
Встречных рассыпать ему и убить властелина Атрида;
Или свирепство смирить, обуздав огорченную душу.
В миг, как подобными думами разум и душу волнуя,
Страшный свой меч из ножон извлекал он, - явилась Афина,
195 С неба слетев; ниспослала ее златотронная Гера,
Сердцем любя и храня обоих браноносцев; Афина,
Став за хребтом, ухватила за русые кудри Пелида,
Только ему лишь явленная, прочим незримая в сонме.
Он ужаснулся и, вспять обратяся, познал несомненно
200 Дочь громовержцеву: страшным огнем ее очи горели.
К ней обращенный лицом, устремил он крылатые речи:
"Что ты, о дщерь Эгиоха, сюда низошла от Олимпа?
Или желала ты видеть царя Агамемнона буйство?
Но реку я тебе, и реченное скоро свершится:
205 Скоро сей смертный своею гордынею душу погубит!"
Сыну Пелея рекла светлоокая дщерь Эгиоха:
"Бурный твой гнев укротить я, когда ты бессмертным покорен,
С неба сошла; ниспослала меня златотронная Гера;
Вас обоих равномерно и любит она, и спасает.
210 Кончи раздор, Педейон, и, довольствуя гневное сердце,
Злыми словами язви, но рукою меча не касайся.
Я предрекаю, и оное скоро исполнено будет:
Скоро трикраты тебе знаменитыми столько ж дарами
Здесь за обиду заплатят: смирися и нам повинуйся".
215 К ней обращайся вновь, говорил Ахиллес быстроногий:
"Должно, о Зевсова дщерь, соблюдать повеления ваши.
Как мой ни пламенен гнев, .но покорность полезнее будет:
Кто бессмертным покорен, тому и бессмертные внемлют".
Рек, и на сребряном черене стиснул могучую руку
220 И огромный свой меч в ножны опустил, покоряся
Слову Паллады; Зевсова дочь вознеслася к Олимпу,
В дом Эгиоха отца, небожителей к светлому сонму.
Но Пелид быстроногий суровыми снова словами
К сыну Атрея вещал и отнюдь необуздывал гнева:
225 "Грузный вином, со взорами песьими, с сердцем еленя!
Ты никогда ни в сраженье открыто стать перед войском,
Ни пойти на засаду с храбрейшими рати мужами
Сердцем твоим не дерзнул: для тебя то кажется смертью.
Лучше и легче стократ по широкому стану ахеян
230 Грабить дары у того, кто тебе прекословить посмеет.
Царь пожиратель народа! Зане над презренными царь ты, -
Или, Атрид, ты нанес бы обиду, последнюю в жизни!
Но тебе говорю, и великою клятвой клянуся,
Скипетром сим я клянуся, который ни листьев, ни ветвей
235 Вновь не испустит, однажды оставив свой корень на холмах,
Вновь не прозябнет, - на нем изощренная медь обнажила
Листья и кору, - и ныне который ахейские мужи
Носят в руках судии, уставов Зевесовых стражи, -
Скиптр сей тебе пред ахейцами будет великою клятвой:
240 Время придет, как данаев сыны пожелают Пелида .
Все до последнего; ты ж, и крушася, бессилен им будешь
Помощь подать, как толпы их от Гектора мужеубийцы
Свергнутся в прах; и душой ты своей истерзаешься, бешен
Сам на себя, что ахейца храбрейшего так обесславил".
245 Так произнес, и на землю стремительно скипетр он бросил,
Вкруг золотыми гвоздями блестящий, и сел меж царями.
Против Атрид Агамемнон свирепствовал сидя; и
Нестор Сладкоречивый восстал, громогласный вития пилосский:
Речи из уст его вещих, сладчайшие меда, лилися.
250 Два поколенья уже современных ему человеков
Скрылись, которые некогда с ним возрастали и жили
В Пилосе пышном; над третьим уж племенем царствовал старец.
Он, благомыслия полный, советует им и вещает:
"Боги! великая скорбь на ахейскую землю приходит!
255 О! возликует Приам и Приамовы гордые чада,
Все обитатели Трои безмерно восхитятся духом,
Если услышат, что вы воздвигаете горькую распрю, -
Вы, меж данаями первые в сонмах и первые в битвах!
Но покоритесь, могучие! оба меня вы моложе,
260 Я уже древле видал знаменитейших вас браноносцев;
С ними в беседы вступал, и они не гнушалися мною.
Нет, подобных мужей не видал я и видеть не буду,
Воев, каков Пирифой и Дриас, предводитель народов,
Грозный Эксадий, Кеней, Полифем, небожителям равный,
265 И рожденный Эгеем Тесей, бессмертным подобный!
Се человеки могучие, слава сынов земнородных!
Были могучи они, с могучими в битвы вступали,
С лютыми чадами гор, и сражали их боем ужасным.
Был я, однако, и с оными в дружестве, бросивши Пилос,
270 Дальную Апии землю: меня они вызвали сами.
Там я, по силам моим, подвизался; но с ними стязаться
Кто бы дерзнул от живущих теперь человеков наземных?
Но и они мой совет принимали и слушали речи.
Будьте и вы послушны: слушать советы полезно.
275 Ты, Агамемнон, как ни могущ, не лишай Ахиллеса
Девы: ему как награду ее даровали ахейцы.
Ты, Ахиллес, воздержись горделиво с царем препираться:
Чести подобной доныне еще не стяжал ни единый
Царь скиптроносец, которого Зевс возвеличивал славой.
280 Мужеством ты знаменит, родила тебя матерь-богиня;
Но сильнейший здесь он, повелитель народов несчетных.
Сердце смири, Агамемнон: я, старец, тебя умоляю,
Гнев отложи на Пелида героя, который сильнейший
Всем нам, ахейцам, оплот в истребительной брани троянской".
285 Быстро ему отвечал повелитель мужей, Агамемнон!
"Так справедливо ты все и разумно, о старец, вещаешь;
Но человек сей, ты видишь, хочет здесь всех перевысить,
Хочет начальствовать всеми, господствовать в рати над всеми,
Хочет указывать всем; но не я покориться намерен.
290 Или, что храбрым его сотворили бессмертные боги,
Тем позволяет ему говорить мне в лицо оскорбленья?"
Гневно его перервав, отвечал Ахиллес благородный:
"Робким, ничтожным меня справедливо бы все называли,
Если б во всем, что ни скажешь, тебе угождал я, безмолвный.
295 Требуй того от других, напыщенный властительством; мне же
Ты не приказывай: слушать тебя не намерен я боле!
Слово иное скажу, и его сохрани ты на сердце:
В битву с оружьем в руках никогда за плененную деву
Я не вступлю, ни с тобой и ни с кем; отымайте, что дали!
300 Что до корыстей других, в корабле моем черном хранимых,
Противу воли моей ничего ты из них не похитишь!
Или, приди и отведай, пускай и другие увидят:
Черная кровь из тебя вкруг копья моего заструится!"
Так воеводы жестоко друг с другом словами сражаясь, зов
Встали от мест и разрушили сонм пред судами ахеян.
Царь Ахиллес к мирмидонским своим кораблям быстролетным
Гневный отшел, и при нем Менетид с мирмидонской дружиной.
Царь Агамемнон легкий корабль ниспустил на пучину,
Двадцать избрал гребцов, поставил на нем гекатомбу,
310 Дар Аполлону, и сам Хрисеиду, прекрасную деву,
Взвел на корабль: повелителем стал Одиссей многоумный;
Быстро они, устремяся, по влажным путям полетели.
Тою порою Атрид повелел очищаться ахейцам:
Все очищались они и нечистое в море метали.
315 После, избрав совершенные Фебу царю гекатомбы,
Коз и тельцов сожигали у брега бесплодного моря;
Туков воня до небес восходила с клубящимся дымом.
Так аргивяне трудилися в стане; но царь Агамемнон
Злобы еще не смирял и угроз не забыл Ахиллесу:
320 Он, призвав пред лицо Талфибия и с ним Эврибата,
Верных клевретов и вестников, так заповедовал, гневный:
"Шествуйте, верные вестники, в сень Ахиллеса Пелида;
За руки взяв, пред меня Брисеиду немедля представьте:
Если же он не отдаст, возвратитеся - сам я исторгну:
325 С силой к нему я приду, и преслушному горестней будет".
Так произнес и послал, заповедавши грозное слово.
Мужи пошли неохотно по берегу шумной пучины;
И, приближася к кущам и быстрым судам мирмидонов,
Там обретают его, перед кущей своею сидящим
330 В думе; пришедших увидя, не радость Пелид обнаружил.
Оба смутились они и в почтительном страхе к владыке
Стали, ни вести сказать, ни его вопросить не дерзая.
Сердцем своим то проник и вещал им Пелид благородный:
"Здравствуйте, мужи глашатаи, вестники бога и смертных!
335 Ближе предстаньте; ни в чем вы не винны, но царь Агамемнон!
Он вас послал за наградой моей, за младой Брисеидой.
Друг, благородный Патрокл, изведи и отдай Брисеиду;
Пусть похищают; но сами они же свидетели будут
И пред сонмом богов, и пред племенем всех человеков.
340 И пред царем сим неистовым, - ежели некогда снова
Нужда настанет во мне, чтоб спасти от позорнейшей смерти
Рать остальную... свирепствует, верно, он, ум погубивши;
Свесть настоящего с будущим он не умея, не видит,
Как при судах обеспечить спасение рати ахейской!"
345 Рек, и Менетиев сын покорился любезному другу.
За руку вывел из сени прекрасноланитую деву,
Отдал послам; и они удаляются к сеням ахейским;
С ними отходит печальная дева. Тогда, прослезяся,
Бросил друзей Ахиллес, и далеко от всех, одинокий,
350 Сел у пучины седой, и, взирая на понт темноводный,
Руки в слезах простирал, умоляя любезную матерь:
"Матерь! Когда ты меня породила на свет кратковечным,
Славы не должен ли был присудить мне высокогремящий
Зевс Эгиох? Но меня никакой не сподобил он чести!
355 Гордый могуществом царь, Агамемнон, меня обесчестил:
Подвигов бранных награду похитил и властвует ею!"
Так он в слезах вопиял; и услышала вопль его матерь,
В безднах сидящая моря, в обители старца Нерея.
Быстро из пенного моря, как легкое облако, вышла,
360 Села близ милого сына, струящего горькие слезы;
Нежно ласкала рукой, называла и так говорила:
"Что ты, о сын мой, рыдаешь? Какая печаль посетила
Сердце твое? не скрывайся, поведай, да оба мы знаем".
Ей, тяжело застонав, отвечал Ахиллес быстроногий:
365 "Знаешь, о матерь: почто тебе, знающей все, возвещать мне?
Мы на священные Фивы, на град Этионов ходили;
Град разгромили, и все, что ни взяли, представили стану;
Все меж собою, как должно, ахеян сыны разделили:
Сыну Атрееву Хрисову дочь леповидную дали.
370 Вскоре Хрис, престарелый священник царя Аполлона,
К черным предстал кораблям аргивян меднобронных, желая
Пленную дочь искупить; и, принесши бесчисленный выкуп
И держа в руках, на жезле золотом, Аполлонов
Красный венец, умолял убедительно всех он ахеян,
375 Паче ж Атридов могучих, строителей рати ахейской.
Все изъявили согласие криком всеобщим ахейцы
Честь жрецу оказать и принять блистательный выкуп;
Но Атриду царю, одному, не угодно то было:
Гордо жреца он отринул, суровые речи вещая.
380 Жрец огорчился и вспять отошел; но ему сребролукий
Скоро молящемусь внял, Аполлону любезен был старец:
Внял и стрелу истребленья послал на данаев; народы
Гибли, толпа на толпе, и бессмертного стрелы летали
С края на край по широкому стану. Тогда прорицатель,
385 Калхас премудрый, поведал священные Феба глаголы.
Первый советовал я укротить раздраженного бога.
Гневом вспылал Агамемнон и, с места, свирепый, воспрянув,
Начал словами грозить, и угрозы его совершились!
В Хрису священника дщерь быстроокие чада ахеян
390 В легком везут корабле и дары примирения богу.
Но недавно ко мне приходили послы и из кущи
Брисову дщерь увели, драгоценнейший дар мне ахеян!
Матерь! когда ты сильна, заступися за храброго сына!
Ныне ж взойди на Олимп и моли всемогущего Зевса,
395 Ежели сердцу его угождала ты словом иль делом.
Часто я в доме родителя, в дни еще юности, слышал,
Часто хвалилася ты, что от Зевса, сгустителя облак,
Ты из бессмертных одна отвратила презренные козни,
В день, как отца оковать олимпийские боги дерзнули,
400 Гера и царь Посейдаон и с ними Афина Паллада.
Ты, о богиня, представ, уничтожила ковы на Зевса;
Ты на Олимп многохолмньщ призвала сторукого в помощь,
Коему имя в богах Бриарей, Эгеон - в человеках:
Страшный титан, и отца своего превышающий силой,
405 Он близ Кронида воссел, и огромный, и славою гордый.
Боги его ужаснулись и все Отступили от Зевса.
Зевсу напомни о том и моли, обнимая колена,
Пусть он, отец, возжелает в боях поборать за пергамлян,
Но аргивян, утесняя до самых судов и до моря,
410 Смертью разить, да своим аргивяне царем насладятся;
Сам же сей царь многовластный, надменный Атрид, да познает,
Сколь он преступен, ахейца храбрейшего так обесчестив".
Сыну в ответ говорила Фетида, лиющая слезы:
"Сын мой! Почто я тебя воспитала, рожденного к бедствам!
415 Даруй, Зевес, чтобы ты пред судами без слез и печалей
Мог оставаться. Краток твой век, и предел его близок!
Ныне ты вместе - и всех кратковечней, и всех злополучней!
В злую годину, о сын мой, тебя я в дому породила!
Но вознесусь на Олимп многоснежный; метателю молний
420 Все я поведаю, Зевсу: быть может, вонмет он моленью.
Ты же теперь оставайся при быстрых судах мирмидонских,
Гнев на ахеян питай и от битв удержись совершенно.
Зевс громовержец вчера к отдаленным водам Океана
С сонмом бессмертных на пир к эфиопам отшел непорочным;
425 Но в двенадцатый день возвратится снова к Олимпу;
И тогда я пойду к меднозданному Зевсову дому,
И к ногам припаду, и царя умолить уповаю".
Слово скончала и скрылась, оставя печального сына,
В сердце питавшего скорбь о красноопоясанной деве,
430 Силой Атрида отъятой. Меж тем Одиссей велемудрый
Хрисы веселой достиг с гекатомбой священною Фебу.
С шумом легкий корабль вбежал в глубодонную пристань,
Все паруса опустили, сложили на черное судно,
Мачту к гнезду притянули, поспешно спустив на канатах,
435 И корабль в пристанище дружно пригнали на веслах.
Там они котвы бросают, причалы к пристанищу вяжут.
И с дружиною сами сходят на берег пучины,
И низводят тельцов, гекатомбу царю Аполлону,
И вослед Хрисеида на отчую землю нисходит.
440 Деву тогда к алтарю повел Одиссей благородный,
Старцу в объятия отдал и словом приветствовал мудрым:
"Феба служитель! Меня посылает Атрид Агамемнон
Дочерь тебе возвратить, и Фебу царю гекатомбу
Здесь за данаев принесть, да преклоним на милость владыку,
445 В гневе на племя данаев поспавшего тяжкие бедства".
Рек, и вручил Хрисеиду, и старец с веселием обнял
Милую дочь. Между тем гекатомбную славную жертву
Вкруг алтаря велелепного стройно становят ахейцы,
Руки водой омывают и соль и ячмень подымают.
450 Громко Хрис возмолился, горе воздевающий руки:
"Феб сребролукий, внемли мне! о ты, что хранящий обходишь
Хрису, священную Киллу и мощно царишь в Тенедосе!
Ты благосклонно и прежде, когда я молился, услышал
И прославил меня, поразивши бедами ахеян;
455 Так и ныне услышь и исполни моление старца:
Ныне погибельный мор отврати от народов ахейских".
Так он взывал, - и услышал его Аполлон сребролукий.
Кончив молитву, ячменем и солью осыпали жертвы,
Выи им подняли вверх, закололи, тела освежили,
460 Бедра немедля отсекли, обрезанным туком покрыли
Вдвое кругом и на них положили останки сырые.
Жрец на дровах сожигал их, багряным вином окропляя;
Юноши окрест его в руках пятизубцы держали.
Бедра сожегши они и вкусивши утроб от закланных,
465 Все остальное дробят на куски, прободают рожнами,
Жарят на них осторожно и, все уготовя, снимают.
Кончив заботу сию, ахеяне пир учредили;
Все пировали, никто не нуждался на пиршестве общем;
И когда питием и пищею глад утолили,
470 Юноши, паки вином наполнивши доверху чаши,
Кубками всех обносили, от правой страны начиная.
Целый ахеяне день ублажали пением бога;
Громкий пеан Аполлону ахейские отроки пели,
Славя его, стреловержца, и он веселился, внимая.
475 Солнце едва закатилось и сумрак на землю спустился,
Сну предалися пловцы у причал мореходного судна.
Но лишь явилась Заря розоперстая, вестница утра,
В путь поднялися обратный к широкому стану ахейцы.
С места попутный им ветер послал Аполлон сребролукий.
480 Мачту поставили, парусы белые все распустили;
Средний немедленно ветер надул, и, поплывшему судну,
Страшно вкруг киля его зашумели пурпурные волны;
Быстро оно по волнам, бразды оставляя, летело.
После, как скоро достигли ахейского ратного стана,
485 Черное судно они извлекли на покатую сушу
И, высоко, на песке, подкативши огромные бревна,
Сами расселись вдруг по своим кораблям и по кущам,
Он между тем враждовал, при судах оставаяся черных,
Зевсов питомец, Пелид Ахиллес, быстроногий ристатель.
490 Не был уже ни в советах, мужей украшающих славой,
Не был ни в грозных боях; сокрушающий сердце печалью,
Праздный сидел; но душою алкал он и брани и боя.
С оной поры наконец двенадцать денниц совершилось,
И на светлый Олимп возвратилися вечные боги
495 Все совокупно; предшествовал Зевс. Не забыла Фетида
Сына молений; рано возникла из пенного моря,
С ранним туманом взошла на великое небо, к Олимпу;
Там, одного восседящего, молний метателя Зевса
Видит на самой вершине горы многоверхой, Олимпа;
500 Близко пред ним восседает и, быстро обнявши колена
Левой рукою, а правой подбрадия тихо касаясь,
Так говорит, умоляя отца и владыку бессмертных:
"Если когда я, отец наш, тебе от бессмертных угодна
Словом была или делом, исполни одно мне моленье!
505 Сына отмети мне, о Зевс! кратковечнее всех он данаев;
Но его Агамемнон, властитель мужей, обесславил:
Сам у него и похитил награду, и властвует ею.
Но отомсти его ты, промыслитель небесный, Кронион!
Ратям троянским даруй одоленье, доколе ахейцы
510 Сына почтить не предстанут и чести его не возвысят".
Так говорила; но, ей не ответствуя, тучегонитель
Долго безмолвный сидел; а она, как объяла колена,
Так и держала, припавши, и снова его умоляла:
"Дай непреложный обет, и священное мание сделай,
515 Или отвергни: ты страха не знаешь; реки, да уверюсь,
Всех ли презреннейшей я меж бессмертных богинь остаюся".
Ей, воздохнувши глубоко, ответствовал тучегонитель:
"Скорбное дело, ненависть ты на меня возбуждаешь
Геры надменной: озлобит меня оскорбительной речью;
520 Гера и так непрестанно, пред сонмом бессмертных, со мною
Спорит и вопит, что я за троян побораю во брани.
Но удалися теперь, да тебя на Олимпе не узрит
Гера; о прочем заботы приемлю я сам и исполню:
Зри, да уверена будешь,- тебе я главой помаваю.
525 Се от лица моего для бессмертных богов величайший
Слова залог: невозвратно то слово, вовек непреложно,
И не свершиться не может, когда я главой помаваю".
Рек, и во знаменье черными Зевс помавает бровями:
Быстро власы благовонные вверх поднялись у Кронида
530 Окрест бессмертной главы, и потрясся Олимп многохолмный...
Так совещались они и рассталися. Быстро Фетида
Ринулась в бездну морскую с блистательных высей Олимпа;
Зевс возвратился в чертог, и боги с престолов восстали
В встречу отцу своему; не дерзнул ни один от бессмертных
535 Сидя грядущего ждать, но во стретенье все поднялися.
Там Олимпиец на троне воссел; но владычица Гера
Все познала, увидя, как с ним полагала советы
Старца пучинного дочь, среброногая матерь Пелида.
Быстро, с язвительной речью, она обратилась на Зевса:
540 "Кто из бессмертных с тобою, коварный, строил советы?
Знаю, приятно тебе от меня завсегда сокровенно
Тайные думы держать; никогда ты собственной волей
Мне не решился поведать ни слова из помыслов тайных!"
Ей отвечал повелитель, отец и бессмертных и смертных:
545 "Гера, не все ты ласкайся мои решения ведать;
Тягостны будут тебе, хотя ты мне и супруга!
Что невозбранно познать, никогда никто не познает
Прежде тебя, ни от сонма земных, ни от сонма небесных.
Если ж один, без богов, восхощу я советы замыслить,
550 Ты ни меня вопрошай, ни сама не изведывай оных".
К Зевсу воскликнула вновь волоокая Гера богиня:
"Тучегонитель! какие ты речи, жестокий, вещаешь?
Я никогда ни тебя вопрошать, ни сама что изведать
Век не желала; спокойно всегда замышляешь, что хочешь.
555 Я и теперь об одном трепещу, да тебя не преклонит
Старца пучинного дочь, среброногая матерь Пелида!
Рано воссела с тобой и колена твои обнимала;
Ей помавал ты, как я примечаю, желая Пелида
Честь отомстить и толпы аргивян истребить пред судами".
560 Гере паки ответствовал тучегонитель Кронион:
"Дивная! все примечаешь ты, вечно меня соглядаешь!
Но произвесть ничего не успеешь; более только
Сердце мое отвратишь, и тебе то ужаснее будет!
Если соделалось так, - без сомнения, мне то угодно!
565 Ты же безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся!
Или тебе не помогут ни все божества на Олимпе,
Если, восстав, наложу на тебя необорные руки".
Рек; устрашилась его волоокая Гера богиня
И безмолвно сидела, свое победившая сердце.
570 Смутно по Зевсову дому вздыхали небесные боги.
Тут олимпийский художник, Гефест, беседовать начал,
Матери милой усердствуя, Гере лилейнораменной:
"Горестны будут такие дела, наконец нестерпимы,
Ежели вы и за смертных с подобной враждуете злобой!
575 Ежели в сонме богов воздвигаете смуту! Исчезнет
Радость от пиршества светлого, ежели зло торжествует!
Матерь, тебя убеждаю, хотя и сама ты премудра,
Зевсу царю окажи покорность, да паки бессмертный
Гневом не грянет и нам не смутит безмятежного пира.
580 Если восхощет отец, Олимпиец, громами блестящий,
Всех от престолов низвергнет: могуществом всех он превыше!
Матерь, потщися могучего сладкими тронуть словами,
И немедленно к нам Олимпиец милостив будет".
Так произнес и, поднявшись, блистательный кубок двудонный
585 Матери милой подносит и снова так ей вещает:
"Милая мать, претерпи и снеси, как ни горестно сердцу!
Сыну толико драгая, не дай на себе ты увидеть
Зевса ударов; бессилен я буду, хотя и крушася,
Помощь подать: тяжело Олимпийцу противиться Зевсу!
590 Он уже древле меня, побужденного сердцем на помощь,
Ринул, за ногу схватив, и низвергнул с небесного Прага:
Несся стремглав я весь день и с закатом блестящего солнца
Пал на божественный Лемнос, едва сохранивший дыханье.
Там синтийские мужи меня дружелюбно прияли".
595 Рек; улыбнулась богиня, лилейнораменная Гера,
И с улыбкой от сына блистательный кубок прияла.
Он и другим небожителям, с правой страны начиная,
Сладостный нектар подносит, черпая кубком из чаши.
Смех несказанный воздвигли блаженные жители неба,
600 Видя, как с кубком Гефест по чертогу вокруг суетится.
Так во весь день до зашествия солнца блаженные боги
Все пировали, сердца услаждая на пиршестве общем
Звуками лиры прекрасной, бряцавшей в руках Аполлона,
Пением Муз, отвечавших бряцанию сладостным гласом.
605 Но когда закатился свет блистательный солнца,
Боги, желая почить, уклонилися каждый в обитель,
Где небожителю каждому дом на холмистом Олимпе
Мудрый Гефест хромоногий по замыслам творческим создал.
Зевс к одру своему отошел, олимпийский блистатель,
Где и всегда почивал, как сон посещал его сладкий;
610 Там он, восшедши, почил, и при нем златотронная Гера.
Гомер. Илиада. Песнь вторая. Сон. Беотия, или перечень кораблей.
СОН. БЕОТИЯ, ИЛИ ПЕРЕЧЕНЬ КОРАБЛЕЙ
Все и бессмертные боги, и коннодоспешные мужи,
Спали всю ночь; но Крониона сладостный сон не покоил.
Он волновался заботными думами, как Ахиллеса
Честь отомстить и ахеян толпы истребить пред судами.
5 Сердцу его наконец показалася лучшею дума:
Сон послать обманчивый мощному сыну Атрея.
Зевс призывает его и крылатые речи вещает:
"Мчися, обманчивый Сон, к кораблям быстролетным ахеян;
Вниди под сень и явись Агамемнону, сыну Атрея;
10 Все ты ему возвести непременно, как я завещаю:
В бой вести самому повели кудреглавых данаев
Все ополчения; ныне, вещай, завоюет троянский
Град многолюдный: уже на Олимпе имущие домы
Боги не мнят разномысленно; всех наконец согласила
15 Гера своею мольбой; и над Троею носится гибель".
Рек он,- и Сон отлетел, повелению Зевса покорный.
Быстрым полетом достиг кораблей мореходных аргивских,
К кущам Атридов потек и обрел Агамемнона: в куще
Царь почивал, и над ним амброзический сон разливался.
20 Стал над главой он царевой, Нелееву сыну подобный,
Нестору, более всех Агамемноном чтимому старцу;
Образ его восприяв, божественный Сон провещает:
"Спишь, Агамемнон, спишь, сын Атрея, смирителя коней!
Ночи во сне провождать подобает ли мужу совета,
25 Коему вверено столько народа и столько заботы!
Быстро внимай, что реку я: тебе я Крониона вестник;
Он и с высоких небес о тебе, милосердый, печется.
В бой вести тебе он велит кудреглавых данаев
Все ополчения; ныне, он рек, завоюешь троянский
30 Град многолюдный: уже на Олимпе имущие домы
Боги не мнят разномысленно; всех наконец согласила
Гера мольбой; и над Троею носится гибель от Зевса.
Помни глаголы мои, сохраняй на душе и страшися
Их позабыть, как тебя оставит сон благотворный".
35 Так говоря, отлетел и оставил Атреева сына,
Сердце предавшего думам, которым не сужено сбыться.
Думал, что в тот же он день завоюет Приамову Трою.
Муж неразумный! не ведал он дел, устрояемых Зевсом:
Снова решился отец удручить и бедами и стоном
40 Трои сынов и данаев на новых побоищах страшных.
Вспрянул Атрид, и божественный голос еще разливался
Вкруг его слуха; воссел он и мягким оделся хитоном,
Новым, прекрасным, и сверху набросил широкую ризу;
К белым ногам привязал прекрасного вида плесницы,
45 Сверху рамен перекинул блистательный меч среброгвоздный;
В руки же взявши отцовский, вовеки не гибнущий, скипетр,
С ним отошел к кораблям медянодоспешных данаев.
Вестница утра, Заря, на великий Олимп восходила,
Зевсу царю и другим небожителям свет возвещая;
50 И Атрид повелел провозвестникам звонкоголосым
Всех к собранию кликать ахейских сынов кудреглавых.
Вестники подняли клич,-и ахейцы стекалися быстро.
Прежде же он посадил на совет благодумных старейшин,
Их пригласив к кораблю скиптроносного старца Нелида.
55 Там Агамемнон, собравшимся, мудрый совет им устроил:
"Друга! объятому сном, в тишине амброзической ночи,
Дивный явился мне Сон, благородному сыну Нелея
Образом, ростом и свойством Нестору чудно подобный!
Стал над моей он главой и вещал мне ясные речи:
60 - Спишь, Агамемнон, спишь, сын Атрея, смирителя коней!
Ночи во сне провождать подобает ли мужу совета,
Коему вверено столько народа и столько заботы!
Быстро внимай, что реку я: тебе я Крониона вестник.
Он с высоких небес о тебе, милосердый, печется;
65 В бой вести тебе он велит кудреглавых данаев
Все ополчения: ныне, вещал, завоюешь троянский
Град многолюдный; уже на Олимпе имущие домы
Боги не мнят разномысленно: всех наконец согласила
Гера мольбой, и над Троею носится гибель от Зевса.
70 Слово мое сохрани ты на сердце.- И так произнесши,
Он отлетел, и меня оставил сон благотворный.
Други! помыслите, как ополчить кудреглавых данаев?
Прежде я сам, как и следует, их испытаю словами;
Я повелю им от Трои бежать на судах многовеслых,
75 Вы же один одного от сего отклоняйте советом".
Так произнес и воссел Атрейон,- и восстал между ними
Нестор почтенный, песчаного Пилоса царь седовласый;
Он, благомысленный, так говорил пред собраньем старейшин:
"Други! вожди и правители мудрые храбрых данаев!
80 Если б подобный сон возвещал нам другой от ахеян,
Ложью почли б мы его и с презрением верно б отвергли;
Видел же тот, кто слывет знаменитейшим в рати ахейской;
Действуйте, други, помыслите, как ополчить нам ахеян".
Так произнесши, первый из сонма старейшин он вышел.
85 Все поднялись, покорились Атриду, владыке народов,
Все скиптроносцы ахеян; народы же реяли к сонму.
Словно как пчелы, из горных пещер вылетая роями,
Мчатся густые, всечасно за купою новая купа;
В образе гроздий они над цветами весенними вьются
90 Или то здесь, несчетной толпою, то там пролетают,-
Так аргивян племена, от своих кораблей и от кущей,
Вкруг по безмерному брегу, несчетные, к сонму тянулись
Быстро толпа за толпой; и меж ними, пылая, летела
Осса, их возбуждавшая, вестница Зевса; собрались;
95 Бурно собор волновался; земля застонала под тьмами
Седших народов; воздвигнулся шум, и меж оными девять
Гласом гремящим глашатаев, говор мятежный смиряя.
Звучно вопили, да внемлют царям, Зевеса питомцам.
И едва лишь народ на местах учрежденных уселся,
100 Говор унявши, как пастырь народа восстал Агамемнон,
С царственным скиптром в руках, олимпийца Гефеста созданьем:
Скиптр сей Гефест даровал молненосному Зевсу Крониду;
Зевс передал возвестителю Гермесу, аргоубийце;
Гермес вручил укротителю коней Пелопсу герою;
105 Конник Пелопс передал властелину народов Атрею;
Сей, умирая, стадами богатому предал Фиесту,
И Фиест, наконец, Агамемнону в роды оставил,
С властью над тьмой островов и над Аргосом, царством пространным.
Царь, опираясь на скиптр сей, вещал к восседящим ахеям:
110 "Други, герои данайские, храбрые слуги Арея!
Зевс громовержец меня уловил в неизбежную гибель!
Пагубный, прежде обетом и знаменьем сам предназначил
Мне возвратиться рушителем Трои высокотвердынной;
Ныне же злое прельщение он совершил и велит мне
115 В Аргос бесславным бежать, погубившему столько народа!
Так, без сомнения, богу, всемощному Зевсу, угодно:
Многих уже он градов сокрушил высокие главы
И еще сокрушит: беспредельно могущество Зевса.
Так,- но коликий позор об нас и потомкам услышать!
120 Мы, и толикая рать, и народ таковой, как данаи,
Тщетные битвы вели и бесплодной войной воевали
С меньшею ратью врагов и трудам конца не узрели.
Ибо когда б возжелали ахейцы и граждане Трои,
Клятвою мир утвердивши, народ обоюдно исчислить,
125 И трояне собрались бы, все, сколько есть их во граде;
Мы же, ахейский народ, разделяся тогда на десятки,
Взяли б на каждый из них от троянских мужей виночерща,-
Многим десяткам у нас недостало б мужей виночерпцев!
Столько, еще повторяю, числом превосходят ахейцы
130 В граде живущих троян. Но у них многочисленны други,
Храбрые, многих градов копьеборные мужи; они-то
Сильно меня отражают и мне не дают, как ни жажду,
Града разрушить враждебного, пышно устроенной Трои.
Девять прошло круговратных годов великого Зевса;
135 Древо у нас в кораблях изгнивает, канаты истлели;
Дома и наши супруги, и наши любезные дети,
Сетуя, нас ожидают; а мы безнадежно здесь медлим,
Делу не видя конца, для которого шли к Илиоиу.
Други, внемлите и, что повелю я вам, все повинуйтесь:
140 Должно бежать! возвратимся в драгое отечество наше;
Нам не разрушить Трои, с широкими стогнами града!"
Так говорил, - и ахеян сердца взволновал Агамемнон
Всех в многолюдной толпе, и не слышавших речи советной.
Встал, всколебался народ, как огромные волны морские,
145 Если и Нот их и Эвр, на водах Икарийского понта,
Вздуют, ударивши оба из облаков Зевса владыки;
Или, как Зефир обширную ниву жестоко волнует,
Вдруг налетев, и над нею бушующий клонит колосья;
Так их собрание все взволновалося; с криком ужасным
150 Бросились все к кораблям; под стопами их прах, подымаясь,
Облаком в воздухе стал; вопиют, убеждают друг друга
Быстро суда захватить и спускать на широкое море;
Рвы очищают; уже до небес подымалися крики
Жаждущих в домы; уже кораблей вырывали подпоры.
155 Так бы, судьбе вопреки, возвращение в домы свершилось
Рати ахейской, но Гера тогда провещала к Афине:
"Что это, дщерь необорная тучегонителя Зевса!
Или обратно в домы, в любезную землю отчизны
Рать аргивян побежит но хребтам беспредельного моря?
160 Или на славу Приаму, на радость гордым троянам
Бросят Елену Аргивскую, ради которой под Троей
Столько данаев погибло, далoко от родины милой?
Мчися стремительно к воинству меднодоспешных данаев!
Сладкою речью твоей убеждай ты каждого мужа
165 В море для бегства не влечь кораблей обоюдувесельных".
Так изрекла; покорилась Афина владычице Гере:
Бурно помчалась, с вершины Олимпа высокого бросясь:
Быстро достигла широких судов, аргивян меднобронных;
Там обрела Одиссея, советами равного Зевсу:
170 Думен стоял и один доброснастного черного судна
Он не касался: печаль в нем и сердце и душу пронзала.
Став близ него, прорекла светлоокая дщерь Эгиоха:
"Сын благородный Лаэрта, герой. Одиссей многоумный!
Как? со срамом обратно, в любезную землю отчизны
175 Вы ли отсель побежите, в суда многоместные реясь?
Вы ли на славу Приаму, на радость троянам Елену
Бросите, Аргоса дочь, за которую столько ахеян
Здесь перед Троей погибло, далoко от родины милой?
Шествуй немедля к народу ахейскому; ревностно действуй;
180 Сладостью речи твоей убеждай ты каждого мужа
В море для бегства не влечь кораблей обоюдувесельных".
Так провещала; и голос гремящий познал он богини:
Ринулся, сбросив и верхнюю ризу; но оную поднял
Следом спешивший за ним Эврибат, итакийский глашатай.
185 Сам Одиссей Лаэртид, на пути Агамемнона встретив,
Взял от владыки отцовский вовеки не гибнущий скипетр,
С оным скиптром пошел к кораблям аргивян меднобронных;
Там, властелина или знаменитого мужа встречая,
К каждому он подходил и удерживал кроткою речью:
190 "Муж знаменитый! тебе ли, как робкому, страху вдаваться.
Сядь, успокойся и сам, успокой и других меж народа;
Ясно еще ты не знаешь намерений думы царевой;
Ныне испытывал он, и немедля накажет ахеян;
В сонме не все мы слышали, что говорил Агамемнон;
195 Если он гневен, жестоко, быть может, поступит с народом.
Тягостен гнев царя, питомца Крониона Зевса;
Честь скиптроносца от Зевса, и любит его промыслитель".
Если ж кого-либо шумного он находил меж народа,
Скиптром его поражал и обуздывал грозною речью:
200 "Смолкни, несчастный, воссядь и других совещания слушай,
Боле почтенных, как ты! Невоинственный муж и бессильный,
Значащим ты никогда не бывал ни в боях, ни в советах.
Всем не господствовать, всем здесь не царствовать нам, аргивянам!
Нет в многовластии блага; да будет единый властитель,
205 Царь нам да будет единый, которому Зевс прозорливый
Скиптр даровал и законы: да царствует он над другими".
Так он, господствуя, рать подчинял; и на площадь собраний
Бросился паки народ, от своих кораблей и от кущей,
С воплем: подобно как волны немолчношумящего моря,
210 В брег разбиваясь огромный, гремят; и ответствует понт им.
Все успокоились, тихо в местах учрежденных сидели;
Только Терсит меж безмолвными каркал один, празднословный;
В мыслях вращая всегда непристойные, дерзкие речи,
Вечно искал он царей оскорблять, презирая пристойность,
215 Все позволяя себе, что казалось смешно для народа.
Муж безобразнейший, он меж данаев пришел к Илиону;
Был косоглаз, хромоног; совершенно горбатые сзади
Плечи на персях сходились; глава у него подымалась
Вверх острием, и была лишь редким усеяна пухом.
220 Враг Одиссея и злейший еще ненавистник Пелида,
Их он всегда порицал; но теперь скиптроносца Атрида
С криком пронзительным он поносил; на него аргивяне
Гневались страшно; уже восставал негодующих ропот;
Он же, усиля свой крик, порицал Агамемнона, буйный:
225 "Что, Агамемнон, ты сетуешь, чем ты еще недоволен?
Кущи твои преисполнены меди, и множество пленниц
В кущах твоих, которых тебе, аргивяне, избранных
Первому в рати даем, когда города разоряем.
Жаждешь ли злата еще, чтоб его кто-нибудь из троянских
230 Конников славных принес для тебя, в искупление сына,
Коего в узах я бы привел, как другой аргивянин?
Хочешь ли новой жены, чтоб любовию с ней наслаждаться,
В сень одному заключившися? Нет, недостойное дело,
Бывши главою народа, в беды вовлекать нас, ахеян!
235 Слабое, робкое племя, ахеянки мы, не ахейцы!
В домы свои отплывем; а его мы оставим под Троей,
Здесь насыщаться чужими наградами; пусть он узнает,
Служим ли помощью в брани и мы для него иль не служим.
Он Ахиллеса, его несравненно храбрейшего мужа,
240 Днесь обесчестил: похитил награду и властвует ею!
Мало в душе Ахиллесовой злобы; он слишком беспечен;
Или, Атрид, ты нанес бы обиду, последнюю в жизни!"
Так говорил, оскорбляя Атрида, владыку народов,
Буйный Терсит; но незапно к нему Одиссей устремился.
245 Гневно воззрел на него и воскликнул голосом грозным:
"Смолкни, безумноречивый, хотя громогласный, вития!
Смолкни, Терсит, и не смей ты один скиптроносцев порочить.
Смертного боле презренного, нежели ты, я уверен,
Нет меж ахеян, с сынами Атрея под Трою пришедших.
250 Имени наших царей не вращай ты в устах, велереча!
Их не дерзай порицать, ни речей уловлять о возврате!
Знает ли кто достоверно, чем окончится дело?
Счастливо или несчастливо мы возвратимся, ахейцы?
Ты, безрассудный, Атрида, вождя и владыку народов,
255 Сидя, злословишь, что слишком ему аргивяне герои
Много дают, и обиды царю произносишь на сонме!
Но тебе говорю я, и слово исполнено будет:
Если еще я тебя безрассудным, как ныне, увижу,
Пусть Одиссея глава на плечах могучих не будет,
260 Пусть я от оного дня не зовуся отцом Телемаха,
Если, схвативши тебя, не сорву я твоих одеяний,
Хлены с рамен и хитона, и даже что стыд покрывает,
И, навзрыд вопиющим, тебя к кораблям не пошлю я
Вон из народного сонма, позорно избитого мною".
265 Рек - и скиптром его по хребту и плечам он ударил.
Сжался Терсит, из очей его брызнули крупные слезы;
Вдруг по хребту полоса, под тяжестью скиптра златого,
Вздулась багровая; сел он, от страха дрожа; и, от боли
Вид безобразный наморщив, слезы отер на ланитах.
270 Все, как ни были смутны, от сердца над ним рассмеялись;
Так говорили иные, взирая один на другого:
"Истинно, множество славных дел Одиссей совершает,
К благу всегда и совет начиная, и брань учреждая.
Ныне ж герой Лаэртид совершил знаменитейший подвиг:
275 Ныне ругателя буйного он обуздал велеречье!
Верно, вперед не отважит его дерзновенное сердце
Зевсу любезных царей оскорблять поносительной речью!"
Так говорила толпа. Но восстал Одиссей градоборец,
С скиптром в руках; и при нем светлоокая дева, Паллада,
280 В образе вестника став, повелела умолкнуть народам,
Чтоб и в ближних рядах, и в далеких данайские мужи
Слышали речи его и постигнули разум совета.
Он, благомыслия полный, витийствовал так перед сонмом:
"Царь Агамемнон! Тебе, скиптроносцу, готовят ахейцы
285 Вечный позор перед племенем ясноглаголивых смертных,
Слово исполнить тебе не радеют, которое дали,
Ратью сюда за тобою летя из цветущей Эллады,-
Слово, лишь Трою разрушив великую, вспять возвратиться.
Ныне ж ахейцы, как слабые дети, как жены-вдовицы,
290 Плачутся друг перед другом и жаждут лишь в дом возвратиться.
Тягостна брань, и унылому радостно в дом возвратиться.
Путник, и месяц один находяся вдали от супруги,
Сетует близ корабля, снаряженного в путь, но который
Держат и зимние вьюги, и волны мятежного моря.
295 Нам же девятый уже исполняется год круговратный,
Здесь пребывающим. Нет, не могу я роптать, что ахейцы
Сетуют сердцем, томясь при судах. Но, ахейские мужи,
Стыд нам - и медлить так долго, и праздно в дома возвратиться!
Нет, потерпите, о други, помедлим еще, да узнаем,
300 Верить ли нам пророчеству Калхаса или не верить.
Твердо мы оное помним; свидетели все аргивяне,
Коих еще не постигнули смерть наносящие Парки.
Прошлого, третьего ль дня корабли аргивян во Авлиду
Сонмом слетались, несущие гибель Приаму и Трое;
305 Мы, окружая поток, на святых алтарях гекатомбы
Вечным богам совершали, под явором стоя прекрасным,
Где из-под корня древесного била блестящая влага.
Там явилося чудо! Дракон, и кровавый и пестрый,
Страшный для взора, самим Олимпийцем на свет извлеченный,
310 Вдруг из подножья алтарного выполз и взвился на явор.
Там, на стебле высочайшем, в гнезде, под листами таяся,
Восемь птенцов воробьиных сидели, бесперые дети,
И девятая матерь, недавно родившая пташек...
Всех дракон их пожрал, испускающих жалкие крики.
315 Матерь кругом их летала, тоскуя о детях любезных;
Вверх он извившись, схватил за крыло и стенящую матерь.
Но едва поглотил он и юных пернатых, и птицу,
Чудо на нем совершает бессмертный, его показавший:
В камень его превращает сын хитроумного Крона;
320 Мы, безмолвные стоя, дивились тому, что творилось:
Страшное чудо богов при священных явилося жертвах.
Калхас исполнился духа и так, боговещий, пророчил:
- Что вы умолкнули все, кудреглавые чада Эллады?
Знаменьем сим проявил нам событие Зевс промыслитель,
325 Позднее, поздний конец, но которого слава бессмертна!
Сколько пернатых птенцов поглотил дракон сей кровавый
(Восемь их было в гнезде и девятая матерь пернатых),
Столько, ахейцы, годов воевать мы под Троею будем;
Но в десятый разрушим обширную стогнами Трою.-
330 Так нам предсказывал Калхас, и все совершается ныне.
Бодрствуйте же, други, останемся все, браноносцы данаи,
Здесь, пока не разрушим Приамовой Трои великой!"
Рек, - и ахеяне подняли крик; корабли и окрестность
С страшным отгрянули гулом веселые крики ахеян,
335 Речь возносящих хвалой Одиссея, подобного богу.
Вскоре вещать меж ахейцами Нестор божественный начал:
"Боги! в собрании мы разглагольствуем праздно, как дети
Слабые, коим и думы о бранных делах незнакомы.
Что и моления наши, и клятвы священные будут?
340 Или в огонь и советы пойдут и заботы ахеян,
Вин возлиянья и рук сочетанья на верность союзов?
Мы лишь словами стязаемся праздными; помощи ж делу
Мы изыскать не могли, долговременно здесь оставаясь.
Светлый Атрид, и теперь, как и прежде, душою ты твердый,
345 Властвуй, ахейских сынов предводи на кровавые битвы.
Если ж из оных один или два помышляют не с нами,
Их ты оставь исчезать,- не исполнятся помыслы робких?
Нет, не воротимся в Аргос, доколе мы въявь не познаем,
Зевса, эгиды носителя, ложен обет иль не ложен.
Я утверждаю, успех знаменал всемогущий Кронион,
В самый тот день, когда на суда быстролетные сели
Рати ахеян, троянам грозя и бедою и смертью:
Он одесную блистал, благовествуя рати ахейской.
Нет, да никто из ахеян не думает в дом возвратиться
355 Прежде, покуда троянской жены на одре не обымет
И не отметит за печаль и за тайные слезы Елены,
Если ж кто-либо сильно желает лишь в дом возвратиться,
Пусть корабля своего многовеслого он прикоснется:
Прежде других, малодушный, найдет себе смерть и погибель.
360 Царь, предлагай ты совет, но внимай и другого совету.
Мысль не презренная будет, какую тебе предложу я.
Воев, Атрид, раздели ты на их племена и колена;
Пусть помогает колено колену и племени племя.
Если решиться на то и исполнить преклонишь ахеян,
365 Скоро узнаешь, какой у тебя из вождей иль народов
Робок иль мужествен: всяк за себя ратоборствовать будет;
Вместе узнаешь, по воле ль бессмертных не рушишь ты града
Или по слабости войск и неведенью ратного дела".
Сыну Нелея немедля ответствовал царь Агамемнон:
370 "Всех ты ахейских мужей побеждаешь, старец, советом!
Если б, о Зевс отец, Аполлон и Афина Паллада,
Десять таких у меня из ахеян советников было,
Скоро пред нами поникнул бы град крепкостенный Приама,
Наших героев руками плененный и в прах обращенный!
375 Но Кронид громовержец мне лишь беды посылает;
В тщетную распрю меня, во вражду злополучную вводит.
Я с Ахиллесом Пелидом стязался за пленную деву
Спором враждебным; и я раздражаться, на горе мне, начал.
Если же некогда мы съединимся с героем, уверен,
380 Гибели грозной от Трои ничто ни на миг не отклонит!
Ныне спешите обедать, а после начнем нападенье.
Каждый потщися и дрот изострить свой, и щит уготовить;
Каждый кормом обильным коней напитай подъяремных,
Вкруг осмотри колесницу, о брани одной помышляя.
385 Будем целый мы день состязаться в ужасном убийстве;
Отдыха ратным рядам ни на миг никакого не будет,
Разве уж ночь наступившая воинов ярость разнимет.
Потом зальется ремень на груди не единого воя,
Щит всеобъемный держащий; рука на копье изнеможет;
390 Потом покроется конь под своей колесницей блестящей.
Если ж кого я увижу, хотящего вне ратоборства
Возле судов крутоносых остаться, нигде уже после
В стане ахейском ему не укрыться от псов и пернатых!"
Рек, - и ахейцы вскричали ужасно; подобно как волны
395 Воют при бреге высоком, прибитые Нотом порывным
К встречной скале, от которой волна никогда не отходит,
Каждым вздымаяся ветром, отсель и оттоль находящим.
Встав, устремился народ, меж судами рассеялся быстро,
Вкруг задымилися кущи, спешили обедать ахейцы.
400 Жертвовал каждый из них своему от богов вечносущих,
Смерти избавить моля и спасти от ударов Арея.
Он же тельца пятилетнего, пастырь мужей Агамемнон,
Тучного в жертву заклал всемогущему Зевсу Крониду.
Созвал старейшин отличных, почтеннейших в рати ахейской:
405 Первого Нестора старца и критского Идоменея.
После Аяксов двоих и Тидеева славного сына,
И за ним Одиссея, советами равного Зевсу.
Но Атрид Менелай добровольно пришел и незваный,
Зная любезного брата и как он в душе озабочен.
410 Стали они вкруг тельца и ячмень освященный подъяли;
В сонме их, громко моляся, воззвал Агамемнон державный:
"Славный, великий Зевс, чернооблачный житель эфира!
Дай, чтобы солнце не скрылось и мрак не спустился на землю
Прежде, чем в прах, я не свергну Приамовых пышных чертогов,
415 Черных от дыма, и врат не сожгу их огнем неугасным;
Прежде, чем Гектора лат на груди у него не расторгну,
Медью пробив; и кругом его многие други трояне
Ниц не полягут во прахе, зубами грызущие землю!"
Так он взывал; но к молитве его не склонился Кронион:
420 Жертвы приял, но труд беспредельный Атриду готовил.
Кончив молитву, ячменем и солью осыпали жертву,
Выю загнули тельцу и заклали и тук обнажили,
Бедра немедля отсекли, обрезанным туком покрыли
Вдвое кругом и на них распростерли части сырые.
425 Всo сожигали они на сухих, безлиственных ветвях,
Но утробы, пронзив, над пылавшим огнем обращали.
Бедра сожегши они и вкусивши утробы от жертвы,
Всo остальное дробят на куски, прободают рожнами,
Жарят на них осторожно и, так уготовя, снимают.
430 Кончив заботу сию, немедленно пир учредили;
Все пировали, никто не нуждался на пиршестве общем.
Вскоре ж, когда питием и брашном насытили сердце,
Начал меж оными слово Нестор, конник геренский:
"Царь знаменитый, Атрид, повелитель мужей, Агамемнон!
435 Более здесь оставаясь, ни времени тратить, ни медлить
Делом великим не будем, которое бог нам вверяет.
Царь, повели, да глашатаи меднодоспешных данаев
Кликом, нимало не медля, народ к кораблям собирают,
Мы ж, совокупные все, по широкому стану ахеян
440 Сами пройдем, да скорее возбудим жестокую битву".
Рек; не отринул совета владыка мужей Агамемнон;
В тот же он миг повелел провозвестникам звонкоголосым
Кликом сзывать на сражение меднодоспешных данаев.
Вестники подняли клич,- и они собирались поспешно.
445 Быстро цари, вкруг Атрида стоявшие, Зевса питомцы,
Бросились строить толпы, и в среде их явилась Паллада,
В длани имея эгид, драгоценный, нетленный, бессмертный:
Сто на эгиде бахром развевалися, чистое злато,
Дивно плетенные все, и цена им - стотельчие каждой,
450 С оным, бурно носяся, богиня народ обтекала,
В бой возбуждая мужей, и у каждого твердость и силу
В сердце воздвигла, без устали вновь воевать и сражаться.
Всем во мгновенье война им кровавая сладостней стула,
Чем на судах возвращенье в любезную землю родную.
455 Словно огонь истребительный, вспыхнув на горных вершинах,
Лес беспредельный палит и далoко заревом светит,-
Так, при движении воинств, от пышной их меди чудесной
Блеск лучезарный кругом восходил по эфиру до неба.
Их племена, как птиц перелетных несчетные стаи,
460 Диких гусей, журавлей иль стада лебедей долговыйных
В злачном Азийском лугу, при Каистре широкотекущем,
Вьются туда и сюда и плесканием крыл веселятся,
С криком садятся противу сидящих и луг оглашают,-
Так аргивян племена, от своих кораблей и от кущей,
465 С шумом неслися на луг Скамандрийский; весь дол под толпами
Страшно кругом застонал под ногами и коней и воев.
Стали ахеян сыны на лугу Скамандра цветущем,
Тьмы, как листы на древах, как цветы на долинах весною.
Словно как мух несчетных рои собираясь густые
470 В сельской пастушеской куще, по ней беспрестанно кружатся
В вешние дни, как млеко изобильно струится в сосуды,-
Так неисчетные против троян браноносцы данаи
В поле стояли и, боем дыша, истребить их горели.
Их же, как пастыри коз меж бродящих стад необъятных
475 Скоро своих отлучают от чуждых, смешавшихся в пастве,
Так предводители их, впереди, позади учреждая,
Строили в бой; и меж них возвышался герой Агамемнон,
Зевсу, метателю грома, главой и очами подобный,
Станом - Арею великому, персями - Энносигею.
480 Словно как бык среди стада стоит, перед всеми отличный,
Гордый телец, возвышается он меж телиц превосходный:
В день сей таким сотворил Агамемнона Зевс Олимпиец,
Так отличил между многих, возвысил средь сонма героев.
Ныне поведайте, Музы, живущие в сенях Олимпа:
485 Вы, божества,- вездесущи и знаете всo в поднебесной;
Мы ничего не знаем, молву мы единую слышим:
Вы мне поведайте, кто и вожди и владыки данаев;
Всех же бойцов рядовых не могу ни назвать, ни исчислить,
Если бы десять имел языков я и десять гортаней,
490 Если бы имел неслабеющий голос и медные перси;
Разве, небесные Музы, Кронида великого дщери,
Вы бы напомнили всех, приходивших под Трою ахеян,
Только вождей корабельных и все корабли я исчислю.
Рать беотийских мужей предводили на бой воеводы!
495 Аркесилай и Леит, Пенелей, Профоенор и Клоний.
Рать от племен, обитавших в Гирии, в камнистой Авлиде,
Схен населявших, Скол, Этеон лесисто-холмистый;
Феспии, Грей мужей и широких полей Микалесса;
Окрест Илезия живших и Гармы и окрест Эритры;
500 Всех обитателей Гил, Элеон, Петеон населявших;
Также Окалею, град Медеон, устроением пышный,
Копы, Эвтрез и стадам голубиным любезную Фисбу,
Град Коронею и град Галиарт на лугах многотравных;
Живших в Платее и в Глиссе тучные нивы пахавших;
505 Всех, населяющих град Гипофивы, прекрасный устройством;
Славный Онхест, Посейдонов алтарь и заветную рощу;
Арн, виноградом обильный, Мидею, красивую Ниссу,
И народ, наконец, населявший Анфедон предельный.
С ними неслось пятьдесят кораблей, и на каждом из оных
По сту и двадцать воинственных, юных беотян сидело.
Град Аспледон населявших и град Миниеев Орхомен
Вождь Аскалаф предводил и Иялмен, Ареевы чада;
Их родила Астиоха в отеческом Актора доме,
515 Дева невинная: некогда терем ее возвышенный
Мощный Арей посетил и таинственно с нею сопрягся.
С ними тридцать судов прилетели, красивые, рядом.
Вслед ополченья фокеян Схедий предводил и Эпистроф,
Чада Ифита царя, потомки Навбола героя.
Их племена Кипарисе и утесньш Пифос населяли;
520 Криссы веселые долы, и Давлис, и град Панопею;
Жили кругом Гиампола, кругом Анемории злачной;
Вдоль по Кефиссу реке, у божественных вод обитали;
Жили в Лилее, при шумном исходе Кефисского тока.
Сорок под их ополченьями черных судов принеслося.
525 Оба вождя устроили ряды ополчений фокейски