Плутарх. Гай Марций и Алкивиад
----------------------------------------------------------------------------
Перевод С.П. Маркиша
Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. Т. 1.
Серия "Литературные памятники".
М.: Издательство "Наука", 1994.
Издание второе, исправленное и дополненное.
Обработка перевода для настоящего переиздания С.С. Аверинцева,
примечания М.Л. Гаспарова.
Издание подготовили С.С. Аверинцев, М.Л. Гаспаров, С.П. Маркиш.
Ответственный редактор С.С. Аверинцев.
(c) Перевод, статья, примечания, указатель имен (авторы), 1994
Оригинал здесь - http://www.ancientrome.ru/antlitr/plutarch/index-sgo.htm
----------------------------------------------------------------------------
Происхождение, молодость, характер (1-4)
Начало трибуната в Риме (5-7)
Победа над Кориолами (8-11)
Гражданские раздоры и изгнание Марция (12-21)
Поход Марция с вольсками на Рим (22-32)
Посольство женщин (33-38)
Возвращение и смерть Марция (39)
1. Патрицианский дом Марциев дал Риму многих знаменитых мужей, среди
прочих и Анка Марция, внука Нумы и преемника царя Тулла Гостилия. Марциями
были и Публий с Квинтом, соорудившие самый обильный и самый лучший из
римских водопроводов {1}, и Цензорин, которого римляне дважды избирали
цензором, а потом по его же совету приняли закон, возбраняющий одному лицу
дважды домогаться этой должности.
Гая Марция, о котором я теперь пишу, после смерти отца вырастила
мать-вдова, и пример его показал, что сиротство, хоть и таит в себе
множество всяких бед, нисколько не препятствует сделаться достойным и
выдающимся человеком, и что повод к обвинениям и упрекам оно доставляет лишь
дурным людям, утверждающим, будто они испорчены вследствие недостаточной
заботы об их воспитании. Однако не в меньшей степени пример этого человека
подтвердил точку зрения тех, кто полагает, что даже натура благородная и
хорошая по существу, но лишенная родительского надзора, наряду с добрыми
плодами приносит и немало дурных - словно тучная почва, не возделанная
плугом земледельца. Мощь и упорство его души, проявлявшиеся во всех
обстоятельствах, порождали великие и успешно достигавшие цели порывы к
добру, но, с другой стороны, делали его характер тяжелым и неуживчивым, ибо
гнев Марция не знал удержу, а честолюбие не отступало ни пред чем, и те, кто
восхищался его равнодушием к наслаждениям, к жизненным тяготам, к богатству,
кто говорил о его воздержности, справедливости и мужестве, терпеть не могли
иметь с ним дело по вопросам государственным из-за его неприятного,
неуступчивого нрава и олигархических замашек. Поистине, важнейшее
преимущество, какое люди извлекают из благосклонности Муз, состоит в том,
что науки и воспитание совершенствуют нашу природу, приучают ее к разумной
умеренности и отвращению к излишествам.
Среди всех проявлений нравственного величия выше всего римляне ставили
тогда воинские подвиги, о чем свидетельствует то, что понятия нравственного
величия и храбрости выражаются у них одним и тем же словом {2}: обозначение
одного из признаков такого величия - мужества - сделалось общим родовым
именем.
2. Марций питал к военным состязаниям врожденную страсть, более
сильную, чем кто-либо из его сверстников, и с самого детства не выпускал из
рук оружия, но, полагая, что благоприобретенные доспехи останутся без
всякого употребления у того, кто не приготовил, не привел в порядок оружие
природное и естественное, он так приучил и приспособил свое тело ко всем
видам боя, что и на ногу был скор, и в рукопашной неодолим. Вот почему те,
кто пытался тягаться с ним в решительности и храбрости, приписывали свое
поражение телесной его мощи - мощи неиссякаемой, не слабеющей ни в каких
трудах.
3. Первый свой поход он проделал еще совсем юным, когда Тарквиний,
прежде царивший в Риме, а затем лишившийся своего царства, после
многократных боев и поражений как бы бросил жребий в последний раз и
двинулся на Рим при поддержке большей части племени латинян и многих других
италийцев, которые думали не столько о том, чтобы угодить Тарквинию и
вернуть его к власти, сколько о том, чтобы сокрушить римлян, страшась их и
завидуя их возвышению. В битве {3}, исход которой долго оставался
сомнительным, Марций, яростно сражаясь, вдруг увидел, что какой-то римлянин
невдалеке от него упал, и не бросил беззащитного товарища, но быстро
заслонив его, убил противника, который ринулся на упавшего. Это произошло на
глазах у диктатора, и после победы командующий увенчал Марция в числе первых
дубовым венком. Такой венок полагался в награду тому, кто в бою прикроет
согражданина своим щитом, - возможно закон желал особо почтить дуб, имея в
виду аркадян {4}, которых оракул бога назвал "поедающими желуди", или, быть
может, по той причине, что дуб растет повсюду и быстро оказывается под рукой
у воинов, или, наконец, потому, что дубовый венок посвящен Зевсу.
Градохранителю и считается подобающею наградой за спасение согражданина. В
самом деле, из дикорастущих деревьев дуб - самое плодоносное, а из
культурных - самое крепкое. От него получали желуди для еды и мед для питья,
он доставлял и закуску - мясо весьма многих пернатых, ибо давал людям орудие
охоты - птичий клей.
Рассказывают, что участникам сражения явились Диоскуры и что сразу
после битвы они показались на взмыленных конях на форуме подле источника,
где теперь стоит их храм, и возвестили о победе. Вот почему и день, в
который была одержана эта победа, - июльские иды - посвящен Диоскурам {5}.
4. У людей молодых, если их честолюбие поверхностно, слишком рано
приобретенные известность и почет гасят, как мне кажется, жажду славы и
быстро утоляют ее, рождая чувство пресыщения, натурам же глубоким и упорным
почести придают блеск и побуждают к действию, словно свежий ветер устремляя
их к целям, которые представляются юношам прекрасными. Не плату они
получили, но, напротив, словно бы дали некий залог и теперь стыдятся
посрамить свою славу и не превзойти ее новыми деяниями. Вот так и Марций -
он самого себя вызвал на соревнование в храбрости и, постоянно стремясь
проявить себя в новых деяниях, к подвигам присоединял подвиги, громоздил
добычу на добычу, так что в каждом следующем походе начальники неизменно
вступали в соперничество с начальниками предыдущего, желая превзойти их в
почетных наградах Марцию и восторженных свидетельствах о его доблести. В те
времена у римлян сражение следовало за сражением, война за войною, и не было
случая, чтобы Марций возвратился без венка или какой-либо иной награды.
Другие были отважны ради славы, он искал славы, чтобы порадовать мать. Когда
мать слышала, как его хвалят, видела, как его увенчивают венком, плакала от
счастья в его объятиях, - в эти минуты он чувствовал, что достиг вершины
почета и блаженства. Говорят, что в таких же точно чувствах признавался и
Эпаминонд, считавший величайшей из своих удач, что отец и мать его дожили до
битвы при Левктрах и стали свидетелями его победы. Но его восторг и
ликование с ним разделили оба родителя, тогда как Марций, считая, что матери
по праву принадлежит и все то уважение, каким он был бы обязан отцу, не
уставал радовать ее и чтить; он и женился по ее желанию и выбору, и даже
когда у него родились дети, продолжал жить в одном доме с матерью.
5. Его доблесть уже дала ему значительную известность и влияние в Риме,
когда сенат, защищая богачей, вступил в столкновение с народом, который
жаловался на бесчисленные и жестокие притеснения со стороны ростовщиков.
Граждан среднего достатка они разоряли вконец удержанием залогов и
распродажами, людей же совершенно неимущих схватывали и сажали в тюрьму -
тех самых людей, чьи тела были украшены шрамами и которые столько раз
получали раны и терпели лишения в войнах за отечество, между прочим, и в
последней войне против сабинян, когда богачи обещали умерить свою алчность,
а консул Маний Валерий {6}, по определению сената, в этом поручился. Народ
дрался не щадя сил и одержал победу, но ростовщики по-прежнему не давали
должникам ни малейшей поблажки, а сенат делал вид, будто не помнит об
уговоре, и безучастно взирал на то, как бедняков снова тащат в тюрьму и
обирают дочиста, и тогда в городе начались беспорядки и опасные сборища.
Назревающий мятеж не остался тайной для неприятелей - они вторглись в
римские владения, все предавая огню, а поскольку на призыв консулов к оружию
никто из способных носить его не откликнулся, несогласия во мнениях возникли
также среди властей: одни полагали, что надо уступить неимущим и смягчить
чрезмерную суровость закона, другие решительно возражали, и в их числе -
Марций, который не считал вопрос о деньгах самым важным, но советовал
сенаторам прислушаться к голосу рассудка и в самом зародыше пресечь,
задушить неслыханную наглость черни, посягающей на законы государства.
6. В течение немногих дней сенат заседал неоднократно, но так и не
вынес никакого решения, и тут бедняки неожиданно, собравшись все вместе и
призвав друг друга не падать духом, покинули Рим и расположились на горе,
которая теперь зовется Священной {7}, у реки Аниена; они не чинили насилий,
не предпринимали никаких мятежных действий и только восклицали, что богачи
уже давно выгнали их из города, что Италия повсюду даст им воздуха, воды и
место для погребения, а разве Рим, пока они были его гражданами, дал им еще
что-нибудь, кроме этого?! Ничего, не считая лишь права умереть от ран,
защищая богачей! Сенат испугался и направил к ним нескольких пожилых
сенаторов, славившихся особой обходительностью и расположением к народу. К
беглецам обратился Менений Агриппа и долго их упрашивал, долго и без
околичностей говорил в защиту сената, а закончил свою речь притчей, которую
с тех пор часто вспоминают. Он рассказал, как однажды все части
человеческого тела ополчились против желудка и обвинили его в том, что он-де
один бездельничает и не приносит никакой пользы, меж тем как остальные, дабы
утолить его алчность, несут великие труды и тяготы. Но желудок только
посмеялся над их невежеством: им было невдомек, что, один принимая всю пищу,
он затем возвращает ее назад, распределяет между остальными. "Такое же
положение, граждане, - воскликнул Менений, - занимает среди вас сенат. Его
решения, направленные ко благу государства, приносят каждому из вас пользу и
выгоду".
7. После этого народ примирился с сенатом, предварительно добившись у
него разрешения выбирать из своей среды пятерых заступников для тех, кому
понадобится помощь, - теперь этих должностных лиц называют народными
трибунами. Первыми трибунами были избраны те, кто возглавил уход, - Юний
Брут и Сициний Беллут. Едва только в городе восстановилось единомыслие,
народ сразу же взялся за оружие и, полный желания сразиться с врагом,
предоставил себя в распоряжение консулов. Однако Марций, и сам недовольный
победой народа и уступками знати, и видя, что многие из патрициев разделяют
его чувство, призывал не уступать простому люду первенство в битвах за
родину, но доказать, что лучшие граждане превосходят чернь не столько
могуществом, сколько доблестью.
8. Среди городов племени вольсков, с которым в то время воевали
римляне, первое место принадлежало Кориолам. Когда консул Коминий осадил
Кориолы, остальные вольски в страхе устремились отовсюду на выручку, чтобы
дать римлянам бой у стен города и, таким образом, ударить на них
одновременно с двух сторон. Коминий разделил свои силы, и сам двинулся
навстречу подходившим вольскам, а продолжать осаду поручил одному из
храбрейших римлян, Титу Ларцию; тогда защитники Кориол, считая число
оставшихся неприятелей ничтожно малым, сделали вылазку и сначала одержали
верх и гнали римлян до самого лагеря. Но тут из-за укреплений выбежал Марций
с немногими товарищами, уложил тех, что бросились на него первыми, задержал
остальных нападавших и громкими криками стал призывать римлян вернуться в
бой. Ведь он обладал всеми качествами, которые Катон считал столь важными
для воина, и не только тяжестью руки или силой удара, но и звуком голоса, и
грозным видом наводил неодолимый страх на противника. Когда после него
собралось и выстроилось много римлян, враги испугались и отступили. Однако
Марций на этом не успокоился - он преследовал бежавшего без оглядки
противника до городских ворот. Видя что римляне поворачивают вспять, - со
стен тучами летели дротики и стрелы, а о том, чтобы вслед за бегущими
ворваться в город, переполненный вооруженными неприятелями, никто и подумать
не смел, - Марций тем не менее попытался ободрить своих, крича, что не
вольскам, а им распахнула судьба ворота. Охотников присоединиться к нему
нашлось немного, но с ними он проложил себе дорогу к воротам и ворвался в
город. Сначала никто не дерзнул оказать ему сопротивление или преградить
путь, затем, однако, убедившись, что римлян всего лишь какая-нибудь горсть,
вольски осмелели, и началась схватка, в которой Марций, тесно окруженный
своими и чужими вперемешку, обнаружил, как сообщают, невероятную силу,
проворство и отвагу; он одолевал всех подряд, на кого бы ни устремился, и
одних оттеснил в самые дальние кварталы, других заставил сложить оружие, дав
тем самым Ларцию возможность беспрепятственно ввести римлян в Кориолы. 9.
Итак, город был взят, и сразу же большая часть воинов бросилась грабить и
расхищать имущество жителей, но Марций в негодовании кричал, что это просто
чудовищно: консул и сограждане, должно быть, уже встретились с противником и
теперь ведут бой, а они преспокойно набивают кошельки или же под этим
предлогом прячутся от опасности! Не многие отозвались на его слова, и во
главе этих немногих Марций выступил в путь, которым, по его представлению,
ушло войско; он непрестанно торопил своих людей, убеждая их собраться с
силами, и непрестанно молил богов о том, чтобы не опоздать, поспеть вовремя
и разделить с согражданами все опасности сражения.
В ту пору у римлян существовал обычай, выстроившись в боевые ряды,
подпоясывая плащ и уже готовясь поднять с земли щит, произносить завещание,
чтобы в присутствии трех или четырех свидетелей назвать имя наследника.
Этим, на глазах у противника, и были заняты воины, когда появился Марций.
Сперва кое-кто перепугался, увидев его, с головы до ног залитого кровью и
потом, в сопровождении всего нескольких товарищей. Но когда он подбежал к
консулу, радостно протянул ему руку и сообщил, что город взят, а Коминий в
свою очередь обнял и поцеловал Марция, и те, кто услышал о достигнутом
успехе, и те, кто о нем догадался, - все воспрянули духом и потребовали,
чтобы их вели в бой. Марций осведомился, как расположено войско противника и
где находятся его лучшие силы. Коминий ответил, что, по его мнению, в
середине, где стоят антийцы, славящиеся редкостной любовью к войне и
непревзойденной отвагой. "Тогда, пожалуйста, - сказал Марций, - очень тебя
прошу, поставь нас против этих мужей". Консул был изумлен его рвением, но
согласился. Как только полетели первые копья, Марций опрометью ринулся
вперед, и вольски не выдержали - в том месте, где он ударил, строй мгновенно
оказался прорванным; но затем оба крыла сделали поворот и начали обходить
Марция, консул же, боясь за него, послал на выручку своих отборных воинов.
Яростная схватка закипела вокруг Марция, в скором времени земля была усеяна
трупами, однако римляне не ослабляли натиска и сломили врага; перед погоней
они пытались было уговорить ослабевшего от усталости и ран Марция вернуться
в лагерь, но он сказал, что победителю уставать негоже, и пустился вслед за
беглецами. Остальная часть неприятельского войска также была разбита; многие
погибли, многие попали в плен.
10. Назавтра, когда прибыл Ларций и все собрались у палатки консула,
Коминий поднялся на возвышение и, вознеся богам подобающие славословия в
благодарность за такую победу, обратился к Марцию. Сначала он с жаром
восхвалял его подвиги, из которых иные видел в битве собственными глазами, о
других же узнал от Ларция, а затем, из обильной добычи, прежде чем делить ее
меж остальными, велел ему выбрать дорогие вещи, доспехи, коней и пленников -
всего по десяти. Кроме того, он пожаловал Марцию почетный дар - коня в
боевом уборе. Римляне одобрили решение консула, однако Марций, выйдя вперед,
заявил, что коня принимает и радуется похвалам начальника, но от остального
отказывается, ибо это уже не награда, а плата, и готов удовольствоваться тою
же долей, что все прочие. "Лишь об одной особой милости я прошу, - добавил
он, - и надеюсь, что не встречу отказа. Был у меня среди вольсков друг и
гостеприимец, человек порядочный, скромный. Ныне он попал в плен, из
богатого и счастливого сделался рабом. Столько бедствий на него обрушилось -
пусть же их будет одним меньше: избавим его хотя бы от продажи. Вот вся моя
просьба". В ответ на эту речь раздались крики еще восторженнее и громче, и
большинство дивилось теперь уже не воинскому мужеству Марция, но его
неподвластности соблазну обогащения. Даже те, у кого оказанные ему почести
вызывали какое-то ревнивое и завистливое чувство, даже они в тот миг
согласились, что он заслуживает самого большого воздаяния, отвергнув
воздаяние, и горячее восхищались тою силою духа, которая презрела целое
богатство, нежели тою, которая его заслужила. И правда, разумно
распоряжаться деньгами важнее, чем хорошо владеть оружием, но вовсе не знать
потребности в деньгах - выше умения ими распоряжаться.
11. Когда крики утихли и народ успокоился, снова заговорил Коминий:
"Что же, соратники, вы не можете заставить человека принять дары, если он их
не берет и не желает брать. Но дадим ему такой подарок, который он не вправе
отвергнуть: постановим, чтобы впредь он звался Кориоланом, если только сам
подвиг нас не опередил и уже не дал ему это прозвище". С тех пор Марций
носил третье имя - Кориолан. Отсюда с полной очевидностью явствует, что
собственное его имя было Гай, второе же, принадлежавшее всему дому, или
роду, - Марций. Третье имя получали не сразу, и оно отвечало какому-нибудь
поступку, удачному стечению событий, внешнему признаку или нравственному
качеству, точно так же как у греков подвиги доставляли прозвище Сотера {8}
или Каллиника, внешность - Фискона или Грипа, нравственные качества -
Эвергета или Филадельфа, а удача - Эвдемона (так величали Батта Второго).
Бывали у царей и насмешливые прозвания, как, например, у Антигона Досона и
Птолемея Лафира. Еще чаще подобные имена давали римляне: одного из Метеллов,
который из-за язвы долгое время не снимал повязки со лба, они прозвали
Диадематом, другого Целером - пораженные стремительностью и быстротой, с
какими он всего через несколько дней после кончины отца устроил в память о
нем гладиаторские состязания. Иных и до сих пор называют в память об
обстоятельствах, которыми сопровождается их появление на свет, - Прокулом
{9}, если ребенок родился в отсутствие отца, Постумом, если отец умер, или
Вописком, если родятся близнецы, а выживает лишь один из них. По телесным же
признакам римляне дают прозвища не только Суллы, Нигра или Руфа, но даже
Цека и Клодия, приучая слепых и вообще увечных откликаться на них так же,
как на подлинные имена и, тем самым, - не стыдиться своего телесного порока
и не считать название его бранным словом. Впрочем, об этом уместнее говорить
в другого рода сочинениях {10}.
12. Когда война окончилась, вожаки народа опять принялись раздувать
мятеж, не имея никаких новых поводов или законных оснований для
недовольства, но просто возлагая на патрициев ответственность за те беды,
которые были неизбежным следствием прежних раздоров и неурядиц. Земли
большею частью остались незасеянными и невозделанными, а запастись привозным
продовольствием не было возможности из-за войны. Началась жестокая нужда, и,
видя, что хлеба в городе нет, а если бы и был, у народа все равно нет денег
его купить, вожаки повели клеветнические речи, будто голод вызван богачами,
которые не забыли прежних обид.
Как раз в это время прибыло посольство велитрийцев, которые желали
отдать свой город под власть римлян и просили отправить к ним поселенцев.
Дело в том, что их посетила чума и произвела страшные опустошения: в живых
осталась едва десятая часть всех жителей. Люди благоразумные сочли просьбу
велитрийцев настоящей удачей: она доставляла некоторое облегчение в нужде, а
с другой стороны, была надежда, что волнения утихнут, если избавиться от
самых горячих голов, бунтующих вместе с вожаками, - так сказать, от
подонков, отбросов города, болезнетворных и сеющих смуту. Таких людей
консулы вносили в списки и назначали к переселению, иных же готовились
послать в поход против вольсков, замышляя дать Риму передышку от внутренних
раздоров и решив, что в одном войске, в общем лагере, снова сражаясь
бок-о-бок в одном строю, богатые и бедные, плебеи и патриции будут
относиться друг к другу более терпимо и дружелюбно.
13. Но вожаки народа, Сициний и Брут, возражали, крича, что невиннейшим
словом "переселение" пытаются прикрыть неслыханную жестокость: бедняков
точно в пропасть сталкивают, высылая их в город, где самый воздух заражен, в
город, заваленный непогребенными трупами, и водворяя по соседству с чужим да
к тому же еще разгневанным божеством. Но словно не довольствуясь тем, что
иных из сограждан косит голод, а других бросают в пасть чуме - еще затевают
по собственному почину войну, дабы город испытал все бедствия до последнего,
за то что отказался отдать себя в рабство богачам! Наслушавшись таких речей,
народ и близко не подходил к консулам с их наборными списками и решительно
отверг мысль о переселении.
Сенат был в полной растерянности, и лишь Марций, к тому времени уже
исполнившийся высокомерия, уверенный в собственных силах и в уважении со
стороны самых могущественных граждан, открыто и самым непримиримым образом
спорил с вожаками народа. Дело кончилось тем, что римляне все же отправили
колонистов в Велитры, угрозою строгого наказания заставив вытянувших жребий
подчиниться. Но идти в поход плебеи отказывались наотрез, и тогда Марций
сам, взяв с собою лишь собственных клиентов и тех немногих, которые
поддались на его уговоры, вторгся во владения антийцев; там он нашел много
хлеба, захватил много скота и рабов, но себе не взял ничего и вернулся в
Рим, ведя за собою товарищей, тяжело нагруженных всевозможной добычей, так
что прочие раскаивались и завидовали своим удачливым согражданам, но вместе
с тем проникались ненавистью к Марцию, тяготились его славою и влиянием,
возраставшими, по убеждению недовольных, во вред народу.
14. Некоторое время спустя Марций решил домогаться консульства, и толпа
склонялась на его сторону - народу было стыдно унизить отказом человека, с
которым никто не мог сравниться родовитостью и доблестью, оказавшего
государству столько благодеяний, и каких благодеяний! В Риме было принято,
чтобы лица, домогающиеся какой-либо должности, сами останавливали граждан,
приветствовали их и просили содействия, выходя на форум в одной тоге, без
туники, то ли для того, чтобы придать себе более смиренный вид, подобающий
просителю, то ли - если у соискателя были рубцы и шрамы, - чтобы выставить
напоказ эти неоспоримые приметы храбрости. Во всяком случае не из подозрений
в раздаче денег или в подкупе желали тогда римляне видеть без туники и без
пояса тех, кто искал благосклонности сограждан, - лишь гораздо позже купля и
продажа проникли в Народное собрание, и деньги как бы получили право голоса.
Затем мздоимство поразило суды и войска и, поработив оружие деньгам, привело
государство к единовластию. Да, разумно кто-то сказал, что первым
разрушителем демократии был тот, кто первый выставил народу угощение и
роздал подарки. Надо полагать, зло это скапливалось в Риме тайно и
понемногу, а не поднялось разом во весь рост. Мы не знаем, кто первым среди
римлян дал взятку народу или судьям. В Афинах, говорят, впервые суд подкупил
Анит, сын Антемиона, который обвинялся в измене из-за пилосской неудачи {11}
в конце Пелопоннесской войны - в ту пору, когда римский форум был еще в
руках золотого, не знавшего пороков поколения.
15. Так вот, под тогою Марция видно было множество шрамов, оставшихся
после многочисленных сражений, в которых он отличился за семнадцать лет
непрерывной службы в войске, и римляне, пристыженные доблестью этого
человека, сговорились между собой отдать ему свои голоса. Но когда наступил
день выборов и Марций появился на форуме в торжественном сопровождении
сената, а вид окружавших его патрициев не оставлял сомнения в том, что
никогда и никого из соискателей не поддерживали они с большей охотой, народ
вновь сменил расположение к нему на досаду и ненависть. К этим чувствам
присоединялся еще и страх, как бы ярый приверженец аристократии,
пользующийся таким влиянием среди патрициев, ставши у власти, вовсе не лишил
народ свободы. Рассудив таким образом, граждане голосовали против Марция.
Когда объявили имена избранных и Марция среди них не оказалось, и сенат
был разгневан, полагая, что оскорбление нанесено скорее ему, нежели Марцию,
и сам Марций отнесся к случившемуся без надлежащего спокойствия и
сдержанности: ведь он привык постоянно уступать пылким и честолюбивым
движениям своей души, видя в них признак благородства и величия, но не
приобрел с помощью наук и воспитания неколебимой стойкости и в то же время
мягкости нрава - главнейших качеств государственного мужа, и не знал, что
коль скоро ты берешься за общественные дела и намерен вращаться среди людей,
следует паче всего избегать самомнения, этого, как говорит Платон {12},
спутники одиночества, и, напротив, присоединиться к числу поклонников того
самого долготерпения, которое иные не устают осыпать насмешками. Но, слишком
прямолинейный и упрямый, Марций не догадывался, что победа над кем бы то ни
было и во что бы то ни стало свидетельствует не о храбрости, а о немощи и
безволии - ведь ярость, подобно опухоли, порождает больная и страдающая
часть души; и потому он удалился полный негодования и злобы против народа.
Молодые патриции - весь цвет римской знати, безмерно кичившиеся своим
высоким происхождением, - и всегда с удивительным рвением выказывали ему
свою преданность, и в тот день не оставили его одного и (отнюдь не к добру!)
еще сильнее раздували ярость Марция, деля с ним его гнев и огорчение.
Впрочем, это вполне понятно: он был для них предводителем и добрым
наставником в походах, и соперничество в отваге без малейшей зависти друг к
другу... [Текст в оригинале испорчен], внушая гордость преуспевавшим.
16. Тем временем в Рим прибыл хлеб, широкой рукою закупленный в Италии
и не в меньшем количестве присланный в подарок из Сиракуз тиранном Гелоном,
и у большинства римлян появилась радостная надежда, что город освободится
сразу и от нужды и от раздоров. Тут же собрался сенат, а народ, тесной
толпою расположившись снаружи, ждал исхода заседания, почти не сомневаясь,
что цены на рынке будут не слишком высоки, а полученные дары розданы
безвозмездно. И внутри курии были люди, внушавшие сенату такое же мнение. Но
тут поднялся Марций и грозно обрушился на тех, кто угождает народу; он
говорил, что они в своекорыстных целях ищут благосклонности черни и предают
аристократию, что они, себе на горе, выхаживают брошенные в толпу семена
дерзости и распущенности, семена, которые следовало вытоптать, не давши им
взойти, и что нельзя было увеличивать могущество народа, предоставляя в его
распоряжение должность, сопряженную с такими полномочиями, - теперь-де народ
уже стал опасен, ибо ни в чем не встречает отказа и не делает ничего вопреки
собственной воле, не подчиняется консулам, но, обзаведясь вожаками
безначалия, их именует своими начальниками. "Утвердить в нашем заседании эти
щедрые раздачи, по примеру тех из греков, у которых власть народа особенно
сильна, значит ко всеобщей погибели решительно поощрить их неповиновение. Ну
да, ведь они не смогут усмотреть в этом благодарность за походы, от участия
в которых они уклонились, или за мятежи, которыми предавали отечество, или
за клевету, с которой нападали на сенат, но скажут, что вы уступаете им из
страха, заискиваете перед ними, надеетесь как-то договориться, и впредь уже
неповиновению, смутам и бунтам не будет ни конца, ни предела! Право же, это
чистейшее безумие! Нет, если мы сохраняем здравый рассудок, то отберем у них
должность трибуна, которая упраздняет консульство и вносит в государство
раскол; оно уже не едино, как прежде, и это разделение не дает нам жить в
согласии и единомыслии и покончить с нашими болезнями, с нашей мучительной
для обеих сторон враждой".
17. Долго еще говорил Марций в том же духе; молодежь и почти все богачи
восторженно одобрили его слова и кричали, что если есть в государстве
человек, неодолимый и неприступный для лести, так это только он один.
Некоторые из пожилых сенаторов пытались возражать, предвидя возможные
последствия. А хорошего и в самом деле ничего не воспоследовало.
Присутствовавшие в сенате трибуны, видя, что мнение Марция берет верх,
выбежали к толпе и громогласно призвали народ собраться и помочь им. В
Народном собрании поднялся шум, а когда узнали, о чем говорил Марций, народ,
рассвирепев, едва не ворвался в сенат. Однако трибуны всю вину возлагали на
Марция и послали за ним, требуя от него оправданий. Когда же он дерзко
прогнал посланных служителей, трибуны явились сами вместе с эдилами {13},
чтобы увести Марция силой. Но патриции, сплотившись, оттеснили трибунов, а
эдилов даже избили. Тут настал вечер и прекратил беспорядки.
Наутро, когда консулы увидели, что народ вне себя от ярости и отовсюду
стекается на форум, они, в страхе за государство, собрали сенат и просили
обдумать, как бы с помощью благожелательных речей и мягких постановлений
утихомирить и унять толпу, ибо теперь, говорили они, не время для честолюбия
или для споров о славе, но - и всякий, кто в здравом уме, должен это понять
- миг опасный и острый, требующий снисходительности и человеколюбия от
правителей. Большинство с ними согласилось, и консулы, явившись в Собрание,
принялись, как только могли, успокаивать народ: опровергали клеветнические
измышления, но в совершенно доброжелательном тоне, строго соблюдая меру в
увещаниях и упреках, и заверили, что из-за цен на съестные припасы никаких
разногласий между ними и народом не будет.
18. Народ в общем склонен был податься на уговоры, и по тому, как чинно
и вдумчиво он слушал, было ясно, что прежняя непримиримость исчезает, но тут
поднялись трибуны и заявили, что, коль скоро сенат образумился, народ, в
свою очередь, пойдет на уступки в той мере, в какой они будут справедливы и
полезны, однако требовали, чтобы Марций оправдался в своих действиях: разве
он не для того подстрекал сенат и отказался явиться на зов трибунов, чтобы
привести государство в смятение и лишить народ его прав, и разве, наконец,
нанося эдилам удары на форуме и осыпая их оскорблениями, он не старался,
насколько это зависело от него, разжечь междоусобную войну, не звал граждан
к оружию? Говоря так, они желали либо унизить Марция, если он, испугавшись,
станет угождать толпе и молить ее о милости вопреки своей натуре, либо -
если останется ей верен и сохранит обычное свое высокомерие - навлечь на
него непримиримую ненависть народа. На это они больше всего и надеялись,
зная его достаточно хорошо.
И верно, он явился, словно для того, чтобы дать объяснения и
оправдаться, народ успокоился, наступила тишина, но когда люди, ожидавшие
каких-то просьб, услышали, что Марций говорит с непереносимою для них
резкостью и его речь скорее похожа на обвинения, чем на защиту, более того -
звук его голоса и выражение лица свидетельствуют о бесстрашии, граничащем с
презрением и гордыней, - народ возмутился и достаточно ясно дал понять
говорившему, что дольше слушать его не намерен, а самый дерзкий из трибунов,
Сициний, после краткого совещания с товарищами по должности громогласно
объявил, что трибуны присудили Марция к смерти, и приказал эдилам немедленно
отвести его на вершину скалы и столкнуть оттуда в пропасть. Эдилы уже
схватили осужденного, но даже многим плебеям все происходившее казалось
непомерно жестоким, а патриции, вне себя от горя и отчаяния, с криком
бросились на выручку. Одни пытались оттолкнуть тех, кто наложил на Марция
руку, и обступить его кольцом, другие умоляли толпу сжалиться, однако в
таком беспорядке и смятении никакие речи и возгласы не достигали цели; в
конце концов, убедившись, что лишь ценою страшной резни патрициев можно
будет отвести Марция на казнь, друзья и родичи трибунов уговорили их
смягчить невиданную суровость кары - не лишать виновного жизни без суда,
путем прямого насилия, но предоставить народу вынести свое решение. Тогда
Сициний обратился к патрициям и спросил, с какою целью пытаются они отнять
Марция у народа, который желает наказать этого человека. Те в свою очередь
задали ему вопрос: "А с какими намерениями и с какою целью вы так жестоко и
вопреки закону, без всякого суда, ведете на казнь одного из первых людей в
Риме!" "Ладно, - ответил Сициний, - пусть это не послужит вам предлогом для
разногласий и раздоров с народом: вашему требованию народ уступает - этого
человека будут судить. Тебе же, Марций, мы предписываем явиться в третий
рыночный день и, если нет за тобою никакой вины, убедить в этом сограждан,
которые и вынесут тебе приговор".
19. Патриции были вполне удовлетворены таким исходом и вместе с Марцием
радостно удалились. Но не успел еще подойти третий рыночный день - рынок у
римлян бывает каждый девятый день, который зовется "нундины", - как началась
война с антийцами, внушившая патрициям надежду на спасительную отсрочку:
война, полагали они, затянется надолго, а народ тем временем смягчится и
либо умерит свой гнев, либо даже вовсе о нем забудет, занятый ратными
трудами. Однако мир с антийцами был вскоре заключен, войско возвратилось, и
патриции в страхе и тревоге часто собирались, раздумывая о том, как бы и
Марция не выдать и вожакам народа не доставить предлога к новым смутам.
Аппий Клавдий, заслуженно считавшийся одним из самых ярых ненавистников
народа, горячо утверждал, что сенат сам себя погубит и окончательно бросит
государство на произвол судьбы, если допустит, чтобы народ путем голосования
мог осуждать патрициев. Но старейшие и наиболее расположенные к народу
сенаторы утверждали, что, получив такую власть, народ не окажет себя суровым
и свирепым, напротив, он станет сговорчивее и добрее. Да, ибо он не питает
презрения к сенату, но думает, будто сенат презирает его, и потому право
вершить суд примет как честь и утешение: взяв в руки камешек для
голосования, он тут же расстанется со своим гневом.
20. Видя, что чувства сената разделяются между благоволением к нему и
страхом перед народом, Марций осведомился у трибунов, в чем его, собственно,
обвиняют и за что предают суду народа. Те отвечали: "В тираннии! Мы докажем,
что ты замышлял сделаться тиранном". Услышав это, Марций поднялся и заявил,
что в таком случае сам, не откладывая, идет к народу и представит ему свои
оправдания, что согласен на любой суд, а если будет уличен - на любую кару.
"Только смотрите, - закончил он, - не вздумайте изменить обвинение и
обмануть сенат!" На этих условиях (они были подтверждены трибунами) и
открылся суд.
Но когда народ собрался, трибуны сначала настояли на том, чтобы подача
голосов происходила не по центуриям {14}, а по трибам - такое голосование
давало нищей, беспокойной и равнодушной к добру и справедливости черни
преимущество перед богатыми, знатными и служившими в войске гражданами.
Затем, отбросив заведомо недоказуемое обвинение в тираннии, они снова
припомнили Марцию речь, которую он произнес в сенате, отговаривая продавать
хлеб по низкой цене и советуя лишить народ права выбирать трибунов. Кроме
того, они предъявили ему и новое обвинение - раздел добычи, захваченной в
Антийской земле: он-де должен был внести ее в казну, а сам вместо этого
разделил между своими товарищами по оружию. Говорят, что последнее и смутило
Марция более всего: он не ожидал удара с этой стороны и потому не смог сразу
же вразумительно объяснить народу свой поступок, но пустился в похвалы тем,
кто ходил вместе с ним в поход; в ответ послышался недовольный ропот тех,
кто в поход не ходил, а они преобладали в толпе. Наконец, трибы приступили к
голосованию и большинством в три голоса вынесли обвинительный приговор.
Карой осужденному было назначено пожизненное изгнание.
Выслушав приговор, народ разошелся, гордясь и ликуя так, как никогда
еще не ликовал на войне после победы над врагом, сенаторов же охватила
печаль и глубочайшее уныние, они раскаивались, терзая себя мыслью, что
следовало решиться на все и все претерпеть, но не допустить народ до такого
наглого самоуправства, не давать ему такой власти. В тот день не было нужды
присматриваться к одежде или другим отличительным знакам, чтобы распознать
патрициев и плебеев - это становилось ясно с первого же взгляда: плебей -
радуется, скорбит - патриций.
21. И только сам Марций не испугался, не пал духом, сохранил
спокойствие в осанке, в лице и походке; среди всеобщего горя лишь его
одного, казалось, не трогали собственные несчастья. Но это не было
следствием здравого расчета или кротости нрава, не было тут и спокойствия
пред лицом свершившегося - он весь пылал от ярости и досады, в чем по
большей части люди не угадывают примет подлинного страдания. Ведь когда
страдание, словно перегоревши, обращается в гнев, оно гонит прочь малодушие
и вялость; поэтому в гневе человек кажется решительным, предприимчивым,
точно так же как в лихорадке - горячим, ибо душа его воспалена и напряжена
до предела.
Именно в таком расположении духа находился Марций и тотчас же доказал
это своими действиями. Он вернулся домой, обнял громко рыдавших мать и жену,
велел им терпеливо переносить случившееся, а затем, ни минуты не медля,
вышел и направился к городским воротам. Там он расстался с патрициями,
которые, чуть ли не все до единого, шли за ним следом, ничего у них не взяв
и ни о чем не попросив, и двинулся дальше с тремя или четырьмя клиентами.
Наедине с самим собою он провел несколько дней в каком-то поместье,
колеблясь между многими планами, которые подсказывал ему гнев и которые не
были направлены ни к чему доброму или полезному, но единственно к тому,
чтобы отомстить римлянам, и, наконец, остановился на мысли поднять на них
тяжкою войной кого-нибудь из соседей. Начать он задумал с вольсков: он знал,
что они все еще богаты и людьми и деньгами, а недавние поражения, полагал
он, не столько подорвали их силу, сколько пробудили злобу и жажду победы.
22. Жил в городе Антии человек, которому за его богатство, храбрость и
знатность рода все вольски оказывали царские почести; звали его Тулл Аттий.
Марцию было известно, что ни к кому в Риме не испытывает этот человек такой
лютой ненависти, как к нему: в былые времена они часто обменивались в битвах
угрозами и вызовами на поединок, осыпали друг друга насмешками, - честолюбие
и ревнивое соперничество всегда побуждает молодых воинов к подобным
действиям, - и таким образом к общей вражде римлян с вольсками
присоединилась еще особая взаимная неприязнь. Тем не менее, видя, что Туллу
свойственна некая возвышенность духа и что ни один из вольсков так горячо не
желает при первом же удобном случае отплатить римлянам злом за зло, Марций
подтвердил правоту того, кто сказал:
Бороться с гневом трудно: за страсть он жизнью платит {15}.
Выбрав одежду, в которой, по его расчетам, его труднее всего было
узнать, он вошел, точно Одиссей {16},
...в народа враждебного город.
23. Был вечер, и многие встречались ему на пути, но ни один не
догадался, кто он таков. Марций шел прямо к дому Тулла, а войдя, тотчас
молча опустился на землю подле очага и, покрыв голову, замер в
неподвижности. Домочадцы были изумлены, однако потревожить его не решились -
и самый вид и безмолвие пришельца внушали какое-то почтение - и потому
доложили о необычайном происшествии Туллу, который сидел за обедом. Тот
поднялся из-за стола, подошел к Марцию и спросил, кто он и с какою нуждою
явился. Тогда Марций открыл лицо и, помедлив одно мгновение, сказал: "Если
ты еще не признал меня, Тулл, или не веришь своим глазам, придется мне
выступить собственным обвинителем. Я Гай Марций, причинивший столько бед
тебе и всем вольскам и носящий прозвище Кориолана, неопровержимо об этом
свидетельствующее. За все свои труды, за все опасности, которым я
подвергался, я не стяжал иной награды, кроме этого имени - отличительного
знака моей вражды к вам. И только оно одно остается у меня ныне: всего
прочего я разом лишился - ненавистью и наглостью народа, малодушием и
предательством властей и равных мне по положению. Я изгнан и просителем
припадаю к твоему очагу - не ради спасения и безопасности (разве не избрал
бы я иного убежища, если бы страшился смерти?), но желая воздать по заслугам
моим гонителям и уже воздавши им тем, что отдаю себя в твое распоряжение.
Итак, если хочешь и не боишься напасть на врага, воспользуйся, благородный
владыка, моей бедой - и мое несчастье станет счастьем для всех вольсков, ибо
за вас я буду сражаться настолько успешнее, нежели против вас, насколько
успешнее ведут войну, зная обстоятельства противника, нежели не зная их.
Если же ты отказался от мысли продолжить борьбу, то и я не хочу ждать, да и
тебе ни к чему сохранять жизнь давнему твоему врагу и сопернику, коль скоро
нет от него ни пользы ни прока!"
Эта речь до крайности обрадовала Тулла. Подав Марцию правую руку, он
воскликнул: "Встань Марций и успокойся! Великое благо для нас то, что ты
явился и переходишь на нашу сторону, но будь уверен, вольски отплатят
сторицей". Он радушно принял Марция, а в последующие дни они совещались
вдвоем о предстоящей войне.
24. Что же касается Рима, то в нем царило смятение из-за вражды
патрициев к народу, одною из главных причин которой было осуждение Марция.
Но, кроме того, прорицатели, жрецы и даже частные лица то и дело сообщали о
знамениях, способных внушить немалую тревогу. Об одном из них существует
следующий рассказ. Был некий Тит Латиний, человек не очень знатный, но
сдержанный, здравомыслящий, чуждый суеверия и еще того более - пустого
хвастовства. Во сне он увидел Юпитера, и бог приказал передать сенату, что
во главе процессии в его, Юпитера, честь поставили безобразного,
отвратительного плясуна. Сначала, по признанию самого Латиния, он не слишком
встревожился, когда же, увидев этот сон во второй, а затем и в третий раз,
по-прежнему оставил его без внимания, то похоронил сына, замечательного
мальчика, а затем неожиданно был разбит параличом. Обо все этом он поведал в
сенате, куда его принесли на носилках. Закончив говорить, он, как сообщают,
тотчас же почувствовал, что силы вновь возвращаются к нему, поднялся на ноги
и ушел без чужой помощи.
Пораженные сенаторы учинили тщательнейший розыск по этому делу. И вот
что обнаружилось. Какой-то хозяин предал одного из своих рабов в руки его
товарищей по неволе и велел провести его, бичуя, через форум, а потом
умертвить. Меж тем как они, выполняя приказ, истязали того человека, а он от
боли и муки извивался, корчился и выделывал разные иные уродливые
телодвижения, следом за ними совершенно случайно двигалось торжественное
шествие. Многие из его участников были возмущены и этими неподобающими
телодвижениями и тягостным зрелищем в целом, но никто не вмешался и не
пресек его, все только бранили и кляли хозяина - виновника столь жестокой
расправы. К рабам тогда относились с большой снисходительностью, и это
вполне понятно: трудясь собственными руками и разделяя образ жизни своих
слуг, римляне и обращались с ними мягче, совсем запросто. Для провинившегося
раба было уже большим наказанием, если ему надевали на шею деревянную
рогатку, которой подпирают дышло телеги, и в таком виде он должен был обойти
соседей. Кто подвергался этому позору на глазах у домочадцев и соседей, не
пользовался более никаким доверием и получал кличку "фуркифер" [furcifer]:
то, что у греков зовется подставкой или подпорой, римляне обозначают словом
"фурка" [furca].
25. Итак, когда Латиний рассказал сенаторам свой сон и они терялись в
догадках, что же это был за отвратительный плясун, возглавлявший шествие,
кое-кто вспомнил о казни раба, которого провели, бичуя, через форум, а затем
убили, - слишком уж необычна была казнь. Жрецы согласились с этим мнением, и
хозяина постигла строгая кара, а игры и процессия в честь бога были
повторены еще раз с самого начала.
Мне кажется, что Нума, который и вообще был на редкость мудрым
наставником в делах, касающихся почитания богов, дал римлянам замечательный
закон, призывающий к сугубой осмотрительности: когда должностные лица или
жрецы исполняют какой-либо священный обряд, впереди идет глашатай и громко
восклицает: "Хок аге!" что значит: "Делай это!" Этот возглас приказывает
сосредоточить все внимание на обряде, не прерывать его какими-либо
посторонними действиями, оставить все повседневные занятия - ведь почти
всякая работа делается по необходимости и даже по принуждению. Повторять
жертвоприношения, игры и торжественные шествия у римлян принято не только по
таким важным причинам, как вышеописанная, но даже по незначительным поводам.
Когда, например, один из коней, везущих так называемую "тенсу" [tensa] {17},
слабо натянул постромки или когда возница взял вожжи в левую руку, они
постановили устроить шествие вторично. В более поздние времена им случалось
тридцать раз начинать сызнова одно и то же жертвоприношение, ибо всякий раз
обнаруживалось какое-то упущение или препятствие. Вот каково благоговение
римлян перед богами.
26. Марций и Тулл вели в Антии тайные переговоры с самыми влиятельными
из вольсков, убеждая их начать войну, пока римляне поглощены внутренними
раздорами. Те не решались, ссылаясь на двухлетнее перемирие, которое было у
них заключено, но римляне сами доставили повод к нападению: в день священных
игр {18} и состязаний они, поддавшись подозрениям или послушавшись клеветы,
объявили, что вольскам надлежит до захода солнца покинуть Рим. (Некоторые
утверждают, будто это случилось благодаря хитрой уловке Марция, подославшего
в Рим своего человека, который перед властями ложно обвинил вольсков в том,
что они замыслили напасть на римлян во время игр и предать город огню.) Это
распоряжение страшно ожесточило против них всех вольсков, а Тулл подливал
масла в огонь, старался еще сильнее раздуть злобу и, в конце концов,
уговорил своих единоплеменников отправить в Рим послов и потребовать назад
земли и города, которых они лишились, проиграв войну. Римляне с негодованием
выслушали послов и ответили, что вольски первыми возьмут оружие, зато
римляне последними его положат. После этого Тулл созвал всенародное собрание
и, когда оно высказалось за войну, советовал призвать Марция, забыв прежние
обиды и веря, что Марций-союзник возместит народу весь ущерб, который
причинил ему Марций-враг. 27. Когда же Марций, явившись на зов, произнес
перед народом речь и все убедились, что он владеет словом не хуже, чем
оружием, и столь же умен, сколь отважен, его, как и Тулла, выбрали
полководцем с неограниченными полномочиями.
Опасаясь, как бы время, потребное вольскам для подготовки к войне, не
оказалось слишком продолжительным и он не упустил благоприятного момента,
Марций, поручив городским властям собирать войско и запасаться всем
необходимым, уговорил самых отважных выступить вместе с ним, не дожидаясь
призыва, и вторгся в римские пределы. Нападение это было полной
неожиданностью для всех, и потому он захватил столько добычи, что вольски
отказались от мысли все увезти, унести или хотя бы употребить на свои нужды
в лагере. Но изобилие припасов и опустошение вражеских земель были для
Марция ничтожнейшими из последствий этого набега, который он предпринял с
иным, куда более важным намерением - опорочить патрициев в глазах народа.
Губя и разоряя все вокруг, он тщательно оберегал поместья патрициев, не
разрешая причинять им вред или грабить их. Это вызвало еще большие раздоры и
взаимные нападки: патриции обвиняли народ в том, что он безвинно изгнал из
отечества столь могущественного человека, а толпа кричала, будто патриции,
мстя за старые обиды, подбили Марция двинуться на Рим, а теперь, когда
другие страдают от бедствий войны, сидят безмятежными зрителями - еще бы,
ведь их богатства и имущество охраняет сам неприятель за стенами города!
Достигнув своей цели и внушив вольскам мужество и презрение к врагу - а это
имело для них огромное значение, - Марций в полном порядке отступил.
28. Тем временем быстро и охотно собралась вся военная сила вольсков:
она оказалась такой внушительной, что было решено часть оставить для обороны
своих городов, а с другой частью двинуться на римлян. Право выбора любой из
двух командных должностей Марций предоставил Туллу. Тулл сказал, что в
доблести Марций нисколько ему не уступает, удачею же неизменно превосходил
его во всех сражениях, и потому просил Марция встать во главе тех, что
уходят в поход, а сам вызвался охранять города и снабжать войско припасами.
Итак, охваченный еще большим боевым пылом, Марций выступил сначала к
Цирцеям, римской колонии, и так как город сдался, не причинил ему ни
малейшего вреда. Затем он принялся опустошать землю латинян в надежде, что
римляне вступятся за давних своих союзников, неоднократно посылавших в Рим
просить о помощи, и дадут вольскам в Латии бой. Однако народ не проявил
охоты идти на войну, да и консулы, срок полномочий которых уже истекал, не
желали подвергать себя опасностям, а потому отправили латинских послов
восвояси. Тогда Марций повел войско прямо на города - Толерий, Лабики, Пед
и, наконец, Болу, которые оказали ему сопротивление и были взяты приступом;
жителей вольски обратили в рабство, а их имущество разграбили. Но о тех, кто
покорялся добровольно, Марций проявлял немалую заботу: боясь, как бы,
вопреки его распоряжениям, они все же не потерпели какой-либо обиды, он
разбивал лагерь как можно дальше от города и обходил стороною их владения.
29. Когда же он захватил и Бовиллы, отстоящие от Рима не более, чем на
сто стадиев, овладев огромными богатствами и перебив почти всех мужчин,
способных нести военную службу, и когда даже те вольски, что были размещены
в городах, не в силах дольше оставаться на месте, устремились с оружием в
руках к его лагерю, крича, что не признают иного полководца и начальника,
кроме Марция, - имя его прогремело по всей Италии: везде дивились доблести
одного человека, который своим переходом на сторону противника произвел
такой невероятный перелом в ходе событий.
У римлян все было в полном разброде, они теперь и думать забыли о
сражении и все дни проводили в ссорах, схватках и подстрекающих к мятежу
взаимных обличениях, пока не пришло известие, что враг осадил Лавиний, где у
римлян находились святилища отчих богов и откуда вышло их племя: ведь то был
первый город, основанный Энеем. И тут удивительная перемена произошла разом
в мыслях народа, но еще более странная и уж совсем неожиданная - в мыслях
патрициев. Народ выразил намерение отменить вынесенный Марцию приговор и
пригласить его вернуться, а сенат, собравшись и рассмотрев это предложение,
воспротивился и отклонил его - то ли вообще решив не уступать народу в чем
бы то ни было, то ли не желая, чтобы Марций возвратился по милости народа,
то ли, наконец, гневаясь уже и на него самого за то, что он чинил зло всем
подряд, хотя далеко не все были его обидчиками, и стал врагом отечества,
влиятельнейшая и лучшая часть которого, как он отлично знал, ему
сочувствовала и была оскорблена не меньше, чем он сам. После того, как
мнение сенаторов было объявлено во всеуслышание, народ уже не имел права
путем голосования придать силу закона своим предложениям: без
предварительного согласия сената это было невозможно.
30. Услышав об этом, Марций ожесточился еще сильнее; прекратив осаду,
он в ярости двинулся на Рим и разбил лагерь подле так называемых Клелиевых
рвов {19}, в сорока стадиях от города. Его появление вызвало ужас и страшное
замешательство, но, силою сложившихся обстоятельств, положило конец
раздорам. Никто больше не решался возражать плебеям, требовавшим возвращения
Марция, - ни один сенатор, ни одно должностное лицо, но, видя, что женщины
мечутся по городу, что старики в храмах со слезами взывают к богам о защите,
что неоткуда ждать отважных и спасительных решений, все поняли, насколько
прав был народ, склонившийся к примирению с Марцием, и какую ошибку совершил
сенат, поддавшись злопамятности и гневу, когда следовало о них забыть. Итак
единогласно постановили отправить к Марцию послов, которые сообщат ему, что
он может вернуться на родину, и попросят положить войне конец. Посланные от
сената были Марцию не чужими и потому надеялись, хотя бы в первые минуты
встречи, найти радушный прием у своего родича и друга, но вышло совсем
по-иному. Их провели через вражеский лагерь к Марцию, который сидел,
надменный и неимоверно гордый, в окружении самых знатных вольсков. Он велел
послам объяснить, для чего они прибыли, что те и сделали в умеренных и
мягких словах, держась, как приличествовало в их положении. Когда они
умолкли, Марций сначала горько и озлобленно отвечал от собственного имени,
напомнив обо всем, что он претерпел, в качестве же главнокомандующего
вольсков требовал, чтобы римляне вернули города и земли, захваченные во
время войны, и предоставили вольскам те же гражданские права, какими
пользуются латиняне. Прочный мир, закончил он, может быть заключен только на
равных и справедливых условиях. Дав им тридцать дней на размышление, он
сразу же после ухода послов снялся с лагеря и покинул римскую землю.
31. За это ухватились те из вольсков, для которых его могущество уже
давно стало источником раздражения и зависти. Среди них оказался и Тулл: не
претерпев от Марция никакой личной обиды, он просто поддался человеческой
слабости. Тяжело было ему видеть, до какой степени померкла его слава и как
вольски вообще перестают его замечать, считая, что Марций - это для них все,
а прочие должны довольствоваться той властью, какую он сам соблаговолит им
уступить. Вот откуда и пошли разбрасывавшиеся тайком первые семена
обвинений: завистники собирались и делились друг с другом своим
негодованием, называли вероломным попустительством отступление Марция - он
выпустил из рук, правда, не городские стены и не оружие, но упустил
счастливый случай, а от такого случая зависит как благополучный, так равно и
гибельный исход всего дела, недаром же он дал врагу тридцать дней - за
меньший срок решительных перемен не достигнуть!
Между тем в течение этого срока Марций не бездействовал, но разорял и
грабил союзников неприятеля и захватил семь больших и многолюдных городов.
Римляне не решались оказать помощь союзникам - души их, преисполненные
робости, совершенно уподобились оцепеневшему и разбитому параличом телу.
Когда назначенное время истекло и Марций со всем своим войском вернулся, они
отправили к нему новое посольство - просить, чтобы он умерил свой гнев,
вывел вольсков из римских владений, а затем уж приступал к действиям и
переговорам, которые он находит полезными для обоих народов. Под угрозою,
говорили они, римляне не пойдут ни на какие уступки, если же, по его мнению,
вольски вправе притязать на своего рода милость или благодеяние, они
достигнут всего, но только положив оружие. На это Марций ответил, что как
полководцу вольсков ему нечего им сказать, но что как римский гражданин - а
он еще сохраняет это звание - он настоятельно советует разумнее отнестись к
справедливым условиям и прийти через три дня с постановлением, их
утверждающим. Если же они решат по-иному и снова явятся к нему в лагерь с
пустыми разговорами - он более не ручается за их безопасность.
32. Когда послы вернулись, сенат, выслушав их и видя, что на
государство обрушилась жесточайшая буря, как бы бросил главный якорь,
именуемый "священным". И в самом деле, сколько ни нашлось в городе жрецов -
служителей святыни, участников и хранителей таинств, храмовых стражей,
птицегадателей (это исконно римский и очень древний род гадания) - всем было
предписано отправиться к Марцию, облекшись в те одежды, какие каждый из них
надевает для совершения обрядов, и обратиться к нему с тою же просьбой -
чтобы он сначала прекратил войну, а затем вел с согражданами переговоры
касательно требований вольсков. Марций открыл им ворота лагеря, но на этом
его уступки и кончились; он был по-прежнему непреклонен и еще раз предложил
выбрать: либо мир на известных им условиях, либо война.
Когда и священнослужители возвратились ни с чем, римляне решили
запереться в городе и со стен отражать натиск врагов, возлагая надежды
главным образом на время и неожиданное стечение обстоятельств, ибо сами не
видели для себя никаких путей к спасению, и город был объят смятением,
страхом и дурными предчувствиями, пока не случилось событие, до некоторой
степени сопоставимое с тем, о чем не раз говорится у Гомера, но что для
многих звучит не слишком убедительно. Так, например, когда речь заходит о
действиях важных и неожиданных и поэт восклицает {20}:
Дочь светлоокая Зевса, Афина, вселила желанье.., -
или в другом месте:
Боги мой гнев укротили, представивши сердцу, какая
Будет в народе молва.., -
или еще:
Было ли в нем подозренье иль демон его надоумил, -
многие с порицанием относятся к подобным словам, считая, будто
невероятными измышлениями и не заслуживающими доверия россказнями Гомер
отрицает способность каждого человека к разумному и свободному выбору. Но
это неверно, напротив, ответственность за все обыденное, привычное,
совершающееся в согласии со здравым смыслом, он возлагает на нас самих и
часто высказывается так:
Тут подошел я к нему с дерзновенным намереньем сердца, -
или:
Рек он, - и горько Пелиду то стало: могучее сердце
В персях героя власатых меж двух волновался мыслей, -
или еще:
...Но к ищущей был непреклонен,
Чувств благородных исполненный, Беллерофонт непорочный {21}.
В действиях же опасных и необычайных, требующих вдохновения и как бы
порыва восторга, он изображает божество не отнимающим свободный выбор, но
подвигающим на него, внушающим не решимость, но образы и представления,
которые приводят за собою решимость, а стало быть, отнюдь не превращает
действие в вынужденное, но лишь кладет начало добровольному действию,
укрепляет его бодростью и надеждой. Либо следует вообще отвергнуть
божественное участие в причинах и началах наших поступков, либо, по всей
видимости, боги оказывают людям помощь и содействие не прямо, а несколько
иным образом: ведь они не придают ту или иную форму нашему телу, не
направляют движение наших рук и ног, но с помощью неких первооснов, образов
и мыслей пробуждают действенную и избирательную силы души или, напротив,
сдерживают их и поворачивают вспять.
33. В те дни римские женщины молили бога по разным храмам, но больше
всего их, и притом из числа самых знатных, собралось у алтаря Юпитера
Капитолийского. Там была и Валерия, сестра Попликолы, оказавшего римлянам
столько важных услуг и на войне и во время мира. Самого Попликолы, как мы об
этом рассказали в его жизнеописании, уже не было в живых, а Валерия
пользовалась в городе доброй славою и почетом, ибо ничем не запятнала
громкое имя своего рода. И вот неожиданно ее охватывает то чувство, о
котором я только что говорил, мысленным взором - не без божественного наития
- она постигает, что нужно делать, встает сама, велит встать всем остальным
и идет к дому Волумнии, матери Марция. Волумния сидела с невесткой, держа на
коленях детей Марция. Женщины обступили ее кругом по знаку своей
предводительницы, и Валерия заговорила: "Мы пришли к вам, Волумния и
Вергилия, как женщины к женщинам, сами, не по решению сената и не по приказу
властей, но, видно, бог, внявши нашим молитвам, внушил нам мысль обратиться
к вам и просить о том, что принесет спасение нам самим и прочим гражданам, а
вас, если вы со мною согласитесь, увенчает славою еще более прекрасной, чем
слава сабинянок, которые примирили враждовавших отцов и мужей и склонили их
к дружбе. Пойдемте вместе к Марцию, присоединитесь к нашим мольбам и будьте
справедливыми, неложными свидетельницами в пользу отечества; ведь оно, терпя
множество бедствий, несмотря на весь свой гнев, ни в чем вас не притесняло и
даже не думало притеснять, мало того, возвращает вас сыну и мужу, хотя и не
ждет от него никакого снисхождения". На слова Валерии остальные женщины
откликнулись громкими причитаниями, Волумния же в ответ сказала так: "В
равной доле разделяя со всеми общее бедствие, мы вдобавок страдаем от горя,
которого не разделяем ни с кем: слава и доблесть Марция для нас потеряны, а
вражеское оружие, как мы понимаем, скорее подстерегает его, чем защищает от
опасностей. Но самая горькая наша мука - это видеть отечество до такой
степени обессилевшим, что в нас полагает оно свои надежды!.. Не знаю, окажет
ли он нам хоть сколько-нибудь уважения, если вовсе отказывается уважить
отечество, которое всегда ставил выше матери, жены и детей. Тем не менее мы
согласны служить вам - ведите нас к нему: если уж ни на что иное, так на то,
чтобы испустить последний вздох в мольбах за отечество, мы, во всяком
случае, годимся!".
34. Затем она велела подняться Вергилии и детям и вместе с остальными
женщинами направилась к лагерю вольсков. Зрелище было столь горестное, что
внушило почтение даже врагам и заставило их хранить молчание. Марций в это
время разбирал тяжбы, сидя с начальниками на возвышении. Увидев
приближающихся женщин, он сначала изумился, а затем узнал мать, которая шла
впереди, и хотел было остаться верен своему неумолимому и непреклонному
решению, но чувство взяло верх: взволнованный тем, что предстало его взору,
он не смог усидеть на месте, дожидаясь, пока они подойдут, и, сбежав вниз,
бросился им навстречу. Первой он обнял мать и долго не разжимал объятий,
потом жену и детей; он уже не сдерживал ни слез, ни ласк, но как бы дал
увлечь себя стремительному потоку.
35. Когда же он вдоволь насытил свое чувство и заметил, что мать хочет
говорить, он подозвал поближе вольсков-советников и услышал от Волумнии
следующую речь: "Сын мой, если бы даже мы не проронили ни слова, то по нашей
одежде и по жалкому нашему виду ты можешь судить, на какую замкнутость
обрекло нас твое изгнание. А теперь скажи: разве есть среди всех этих женщин
кто-либо несчастнее нас, для которых судьба самое сладостное зрелище
обратила самым ужасным, так что мне приходится смотреть, как мой сын, а ей -
как ее муж осаждает родной город? Что для других утешение во всех бедствиях
и горестях - молитва богам, - то для нас недоступно. Невозможно разом
просить у богов и победы для отечества и для тебя - спасения, и потому все
проклятия, какие только может призывать на нас враг, в наших устах
становятся молитвой. Твоей жене и детям придется потерять либо отечество,
либо тебя. А я - я не стану ждать, пока война рассудит, какой из этих двух
жребиев мне сужден, но, если не уговорю тебя предпочесть дружбу и согласие
борьбе и злым бедствиям и сделаться благодетелем обоих народов, а не
губителем одного из них, - знай и будь готов к тому, что ты сможешь вступить
в бой с отечеством не прежде, нежели переступишь через труп матери. Да не
доживу я до того дня, когда мой сын будет справлять победу над согражданами,
или, напротив, отечество - над ним! Если бы я просила тебя спасти родину,
истребивши вольсков, тогда, сын мой, ты оказался бы перед тягостными и едва
ли разрешимыми сомнениями: разумеется, худо губить сограждан, однако
бесчестно и предавать тех, кто тебе доверился; но ведь все, чего мы
домогаемся, - это прекращение бедствий войны, одинаково спасительное для
обеих сторон и лишь более славное и почетное для вольсков, о которых станут
говорить, что, победив, они даровали неприятелю (впрочем, не в меньшей мере
стяжали и сами) величайшие из благ - мир и дружбу. Если это свершится,
главным виновником всеобщего счастья будешь ты, если же нет - оба народа
станут винить тебя одного. Исход войны неясен, но совершенно ясно одно:
победив, ты навсегда останешься бичом, язвою отечества, потерпишь поражение
- и о тебе скажут, что, отдавшись во власть своему гневу, ты навлек на
друзей и благодетелей величайшие бедствия".
36. Марций, слушал Волумнию, ничего ей не отвечая. Она уже давно
закончила свою речь, а он все стоял, не проронив ни звука, и тогда Волумния
заговорила снова: "Что ж ты молчишь, сын мой? Разве уступать во всем гневу и
злопамятству хорошо, а уступить матери, обратившийся к тебе с такою
просьбой, дурно? Или помнить обиды великому мужу подобает, а свято чтить
благодеяния, которыми дети обязаны родителям, - не дело мужа великого и
доблестного? А ведь никому не следует так тщательно блюсти долг
благодарности, как тебе, столь беспощадно карающему неблагодарность! Ты уже
сурово взыскал с отечества, но еще ничем не отблагодарил мать, а потому
самым прекрасным и достойным было бы, если бы ты безо всякого принуждения
удовлетворил мою просьбу, такую благородную и справедливую. Но ты глух к
моим уговорам - зачем же медлю я обратиться к последней своей надежде?!" И с
этими словами она упала к ногам сына вместе с его женой и детьми.
"Ах, что ты сделала со мною, мать!" - вскричал Марций и поднял Волумнию
с земли. Крепко стиснув ей правую руку, он продолжал: "Ты одержала победу,
счастливую для отечества, но гибельную для меня. Я ухожу, потерпев поражение
от тебя лишь одной!" Затем, переговорив наедине с матерью и женою, он
отправил их, как они просили, назад в Рим, а наутро увел вольсков, далеко не
одинаково судивших о случившемся. Одни бранили и самого Марция и его
поступок, другие, напротив, одобряли, радуясь прекращению военных действий и
миру, третьи были недовольны тем, что произошло, но Марция не порицали,
полагая, что, сломленный такой необходимостью, он заслуживает снисхождения.
Однако никто не пытался возражать: все повиновались из уважения скорее к
доблести этого человека, нежели к его власти.
37. В какой страх повергли римский народ опасности этой войны, особенно
убедительно показало ее завершение. Как только со стен заметили, что вольски
снимаются с лагеря, тотчас римляне распахнули двери всех до единого храмов
и, увенчав себя венками, словно в честь победы, стали приносить жертвы
богам. Но отчетливее всего радость города проявилась в изъявлениях любви и
признательности, которыми и сенат и народ единодушно почтили женщин: их
прямо называли единственными виновницами спасения. Сенат постановил, чтобы
любое их желание было, в знак уважения и благодарности, беспрекословно
выполнено властями, но они попросили только дозволения соорудить храм
Женской Удачи {22} с тем, чтобы средства на постройку собрали они сами, а
расходы по совершению обрядов и всех прочих действий, каких требует культ
богов, приняло на себя государство. Когда же сенат, одобрив их честолюбивую
щедрость, и святилище и статую воздвиг на общественный счет, женщины тем не
менее собрали деньги и поставили второе изображение, которое, когда его
водружали в храме, произнесло, по утверждению римлян, примерно такие слова:
"Угоден богам, о жены, ваш дар".
38. Утверждают, будто эти слова раздались и во второй раз: нас хотят
убедить в том, что похоже на небылицу и звучит весьма неубедительно. Вполне
допустимо, что статуи иногда словно бы потеют или плачут, что на них могут
появиться капли кроваво-красной жидкости. Ведь дерево и камень часто
обрастают плесенью, из которой рождается влага, нередко изнутри проступает
какая-то краска или же поверхность способна принять иной цвет под
воздействием окружающего воздуха, и, по-видимому, ничто не препятствует
божеству таким образом как бы подавать нам некоторые знамения. Возможно
также, чтобы статуя издала шум, напоминающий вздох или стон, - так бывает,
когда в глубине ее произойдет разрыв или резкое смещение частиц. Но чтобы в
неодушевленном предмете возникли членораздельные звуки, речь, столь ясная,
внятная и отчетливая, - это совершенно немыслимо, поскольку даже душа, даже
бог, если они лишены тела, снабженного органом речи, не в силах подавать
голос и разговаривать. Правда, иногда история многочисленными и надежными
свидетельствами заставляет нас поверить ей, но в этих случаях уверенность
наша коренится в особом чувстве, которое несходно с ощущением и порождается
воображающей силой души; подобным образом во сне мы слышим, не слыша, и
видим, не видя. Однако люди, которые любят божество и преклоняются перед ним
с излишней страстностью, так что не решаются отрицать или отвергать ни одно
из подобных чудес, находят сильную поддержку своей вере во всяких
удивительных явлениях и в том, что недоступно нам и возможно для божества.
Ведь бог отличен от нас во всем - и в естестве и в движении, и в искусстве,
и в мощи, и потому нет ничего невероятного, если он творит то, чего мы
творить не в силах, и питает замыслы, для нас непостижимые. Отличаясь от нас
во всем, он более всего несходен с нами и превосходит нас своими деяниями.
Однако многое из того, что касается божества, как сказано у Гераклита {23},
ускользает от понимания по причине неверия.
39. Едва только Марций из похода возвратился в Антий, Тулл, которому
зависть уже давно внушила ненависть и непримиримую злобу, задумал как можно
скорее его убить, считая, что, если теперь не воспользоваться удобным
случаем, в дальнейшем он уже не представится. Восстановив и настроив против
него многих, он потребовал, чтобы Марций сложил с себя полномочия и
отчитался перед вольсками в своих действиях. Но Марций, понимая, какой
опасности он подвергнется, если сделается частным лицом в то время, как Тулл
сохранит звание главнокомандующего и огромную власть над согражданами,
ответил, что полномочия сложит только по требованию всех вольсков, ибо и
принимал их по всеобщему требованию, отчитаться же согласен немедленно -
перед теми антийцами, которые этого пожелают.
Было созвано Собрание, и некоторые вожаки народа, как было договорено
заранее, выступая один за другим, настраивали толпу против Марция, но когда
он поднялся с места, уважение взяло верх, оглушительные крики смолкли, и он
получил возможность беспрепятственно говорить, а лучшие из антийцев, более
других радовавшиеся миру, ясно дали понять, что готовы слушать благосклонно
и судить справедливо. Тогда Тулл испугался защитительной речи своего врага,
который был одним из самых замечательных ораторов, тем более, что прежние
его подвиги и заслуженное ими право на признательность перевешивали
последнюю провинность, вернее говоря, все обвинение в целом
свидетельствовало, как велика должна быть эта признательность: вольски
только потому и могли считать себя в обиде, не взявши Рима, что едва-едва не
взяли его благодаря Марцию. Итак, Тулл решил не медлить и не подвергать
испытанию чувства народа к Марцию; с криком, что мол нечего вольскам слушать
изменника, стремящегося к тираннии и не желающего складывать полномочий,
самые дерзкие из заговорщиков разом набросились на него и убили. Никто из
присутствовавших за него не вступился, но большинство вольсков не одобрило
расправы над Марцием и немедленно это доказало: сойдясь из разных городов,
они с почетом похоронили тело и украсили могилу оружием и захваченной у
врага добычей, как приличествовало могиле героя и полководца.
Римляне, узнав о смерти Марция, не выказали к его памяти ни знаков
уважения, ни, напротив, непримиримой злобы, но по просьбе женщин разрешили
им десятимесячный траур, какой обыкновенно носили по родителям, детям или
братьям. Это был самый продолжительный срок траура, установленный Нумой
Помпилием, о чем сказано в его жизнеописании {24}.
Что же касается вольсков, то обстоятельства скоро заставили их с тоскою
вспомнить о Марции. Сначала из-за назначения главнокомандующего они
повздорили со своими друзьями и союзниками эквами и дело дошло до
кровопролития и резни, а затем, разбитые римлянами {25}, потеряв в сражении
Тулла и отборнейшую часть войска, вынуждены были заключить мир на самых
позорных условиях, согласившись платить римлянам дань и подчиняться их
распоряжениям.
Происхождение и характер (1-3)
Дружба с Сократом (4-6)
Юношеские бесчинства и доблести (7-12)
Начало государственной деятельности (13-16)
Сицилийский поход и обвинение в кощунстве (17-22)
Алкивиад в Спарте (23). Сардах и Ионии (24-26)
Победе в Геллеспонте и Пропонтиде (27-31)
Торжественное возвращение (32-34)
Неудачи, бегство и гибель (35-39)
- Сопоставление (40(1)-44(5)).
1. Род Алкивиада обычно возводят к Эврисаку, сыну Аянта; по матери же -
Диномахе, дочери Мегакла - он принадлежит к алкмеонидам. Его отец, Клиний,
снарядив на собственные средства триеру, отличился в морском бою у
Артемисия. Он погиб в сражении с беотийцами при Коронее, и опеку над
Алкивиадом взяли его родичи - Перикл и Арифрон, сыновья Ксантиппа. Не без
основания утверждают, что славе Алкивиада немало способствовали любовь и
расположение к нему Сократа. И в самом деле, вот знаменитые его современники
- Никий, Демосфен, Ламах, Формион, Фрасибул, Ферамен - мы нигде не встречаем
даже имени матери хотя бы одного из них, а между тем нам известно, что
кормилицей Алкивиада была лаконянка по имени Амикла, а наставником - Зопир.
Первое сообщает Антисфен, второе - Платон {1}.
О красоте Алкивиада нет, пожалуй, нужды говорить особо; заметим только,
что всегда, во всякую пору его жизни, она была в полном цвете, сообщая
мальчику, юноше, а затем взрослому мужу прелесть и обаяние. Не то, чтобы,
как утверждал Эврипид {2}, все прекрасное было прекрасно и осенью, но в
применении к Алкивиаду и немногим другим это оказалось верным благодаря
счастливому сложению и крепости тела. Говорят, ему была в пользу даже
картавость, придававшая убедительность и редкое изящество непринужденным
речам. Об этой картавости упоминает и Аристофан {3} в стихах, осмеивающих
Феора:
Промямлил тут Алкивиад мне на ухо:
"Теол-то булки лижет и как мелин лжет".
А что ж, промямлил мальчик правду чистую!
И Архипп, насмехаясь над сыном Алкивиада, восклицает: "Вот он идет,
этот неженка, волоча по земле гиматий, и, чтобы как можно более походить на
отца,
Картавит, головой своей к плечу склонясь".
2. В его поведении и нраве было очень много разнородного и
переменчивого, что, впрочем, вполне естественно для человека такой высокой и
богатой превратностями судьбы. Но среди многих присущих ему от природы
горячих страстей самой пылкой была жажда первенства и победы, и это явствует
уже из рассказов о его детских летах. Однажды во время борьбы он был близок
к поражению и, чтобы не упасть, притянул ко рту руки противника и осыпал их
укусами. Тот ослабил хватку и крикнул: "Эй, Алкивиад, ты кусаешься, как
баба!" - "Нет, - возразил Алкивиад, - как лев!" В другой раз, еще совсем
малышом, он играл в бабки в каком-то тесном переулке, и когда очередь
бросать кости дошла до него, подъехала тяжело груженая телега. Сначала
мальчик попросил возницу немного обождать - бабки-де должны упасть как раз
на пути телеги, - но грубый мужлан не обратил внимания на его слова и
продолжал погонять лошадей, и тогда остальные дети расступились, Алкивиад же
бросился ничком перед самой телегой и, вытянувшись поперек дороги, крикнул
вознице: "Теперь езжай, коли хочешь!" Тот в испуге осадил назад, а остальные
участники этой сцены, оправившись от изумления, с громкими криками бросились
к Алкивиаду.
Приступив к учению, он внимательно и прилежно слушал всех своих
наставников и только играть на флейте отказался, считая это искусство
низменным и жалким: плектр {4} и лира, говорил он, нисколько не искажают
облика, подобающего свободному человеку, меж тем как, если дуешь в отверстия
флейт, твое лицо становится почти неузнаваемо даже для близких друзей. Кроме
того, играя на лире, ей вторят словом или песней, флейта же затыкает рот,
заграждает путь голосу и речи. "А потому, - заключал Алкивиад, - пусть уж
играют на флейте дети фиванцев {5}. Говорить они все равно не умеют. Нами
же, афинянами, как говорят наши отцы, предводительствует Афина, и
покровитель наш - Аполлон; но первая бросила флейту, а второй содрал с
флейтиста кожу" {6}. Так, мешая шутки с настойчивыми увещаниями, он и сам не
занимался и других отвращал от занятий, ибо мнение, что Алкивиад прав,
презирая флейту и издеваясь над теми, кто учится на ней играть, быстро
укрепилось среди детей. С тех пор игра на флейте была решительно исключена
из числа занятий, приличествующих свободным гражданам, и навсегда опозорена.
3. Понося Алкивиада, Антифонт пишет, что мальчиком он убежал из дома к
одному из своих любовников, некоему Демократу. Арифрон был уже готов
публично отказаться от воспитанника, но его отговорил Перикл, сказавши так:
"Если мальчик погиб, то благодаря твоему извещению это откроется на день
раньше, и только, но если он жив - вся его дальнейшая жизнь погибла". Тот же
Антифонт утверждает, будто в палестре Сибиртия Алкивиад ударом палки убил
одного из своих сопровождающих. Не следует, однако, верить всей этой хуле,
исходящей от врага, который нимало не скрывал своей ненависти к Алкивиаду.
4. Целая толпа знатных афинян окружала Алкивиада, ходила за ним по
пятам, предупреждала все его желания, и никто не сомневался в том, что
привлекает их лишь удивительная красота мальчика, но любовь Сократа была
надежным свидетельством его добрых природных качеств, которые философ
усматривал и различал под покровом внешней прелести; опасаясь его богатства
и высокого положения, а также бесчисленной толпы сограждан, чужеземцев и
союзников, осыпавших подростка лестью и знаками внимания, он старался,
насколько мог, оградить его от опасностей, как берегут растение в цвету,
дабы оно не потеряло свой плод и не зачахло. Ведь нет человека, которого
судьба окружила бы настолько прочною и высокой оградою так называемых благ,
чтобы он стал вовсе недоступен для философии и неуязвим для откровенных,
больно жалящих слов; так и Алкивиад, с самых ранних лет избалованный и как
бы замкнутый в кругу людей, которые искали только его благосклонности и не
давали прислушаться к словам наставника и воспитателя, все же благодаря
врожденным своим качествам узнал Сократа и сблизился с ним, отдалившись от
богатых и знатных влюбленных. Они быстро подружились, и когда он услышал
речи Сократа - речи не любовника, жаждущего недостойных мужа наслаждений,
домогающегося поцелуев и ласк, но обличителя, бичующего его испорченность и
пустую, глупую спесь,То крылья опустил петух, как жалкий раб {7}.
В деятельности Сократа Алкивиад видел подлинное служение богам,
направленное к попечению о молодежи и ее спасению; он презирал самого себя и
восхищался учителем, испытывал горячую благодарность за его
доброжелательство и благоговейный стыд пред его добродетелью, и мало-помалу
создал для себя образ любви, который Платон называет "разделенной любовью"
{8}, так что все только диву давались, глядя, как он обедает с Сократом,
вместе с ним упражняется в борьбе, живет в одной с ним палатке, с остальными
же влюбленными резок и неприветлив, а с некоторыми и вызывающе груб. Один из
них, Анит, сын Антемиона, как-то раз, принимая каких-то чужеземцев,
пригласил на пир и Алкивиада. Приглашение Алкивиад отверг и, оставшись у
себя, пил с друзьями; когда же все захмелели, то шумной ватагой отправились
к Аниту. Алкивиад остановился в дверях залы, окинул взором столы,
уставленные серебряными и золотыми кубками, и приказал рабам забрать
половину утвари и отнести к нему домой, но войти не удостоил и,
распорядившись подобным образом, удалился. Чужестранцы возмущенно закричали,
что Алкивиад-де нагло оскорбил хозяина. "Напротив, - возразил Анит, - он
обнаружил сдержанность и снисходительность: ведь он оставил нам эту
половину, меж тем как мог забрать все".
5. Так же обходился Алкивиад и со всеми прочими влюбленными, сделав
исключение лишь для одного метэка {9}, который как рассказывают, был
небогат, но продал все, что имел, собрал сто статеров и принес деньги
Алкивиаду, умоляя взять этот подарок. Тот был польщен, засмеялся и пригласил
щедрого даятеля к обеду. Радушно встретив его и угостив, Алкивиад вернул ему
деньги, а затем велел принять назавтра участие в торгах, с тем чтобы
непременно взять на откуп общественные налоги, одержав верх над остальными
откупщиками. Метэк просил уволить его от такого поручения, ссылаясь на то,
что откуп будет строить много талантов, но Алкивиад (у которого были
какие-то свои счеты с откупщиками) пригрозил высечь его плетьми, если тот не
подчинится. И вот утром метэк явился на площадь и предложил на один талант
больше против обычной цены. Откупщики пришли в ярость и, сговорившись,
потребовали, чтобы тот назвал поручителя, - в полной уверенности, что
такового ему не найти. Встревоженный и растерянный он уже готов был
отступиться, как вдруг поднялся Алкивиад и крикнул архонтам издали: "Пишите
меня! Это мой друг, и я за него поручусь". Откупщики перепугались не на
шутку: они привыкли покрывать задолженность по предыдущей аренде доходами с
последующей и теперь не знали, как выйти из затруднения. Они стали просить
метэка сжалиться над ними и предлагали ему денег; Алкивиад не позволил взять
меньше таланта, но, когда эта сумма была внесена, велел отказаться от
откупа. Вот какую услугу оказал ему Алкивиад.
6. Хотя у Сократа было много сильных соперников, временами он крепко
держал Алкивиада в руках, воздействуя на присущие ему от рождения добрые
качества - трогая своими словами его душу, надрывая сердце, исторгая из глаз
слезы; но случалось и так, что мальчик, поддавшись на уговоры льстецов,
суливших ему всевозможные удовольствия, ускользал от учителя, и тогда тот
гонялся за ним, точь-в-точь как за беглым рабом, ибо одного лишь Сократа
Алкивиад и стыдился и боялся, всех прочих не ставя ни во что. Вот почему
Клеанф и говорил, что Сократ держал своего возлюбленного за уши, оставляя
соперникам немало удобных для захвата мест, которые ему самому недоступны, -
чрево, срам, глотку... Алкивиад же, бесспорно, был падок до наслаждений, как
можно судить хотя бы по словам Фукидида {10} о бесчинствах и излишествах в
его образе жизни. Но еще более разжигали соблазнители его честолюбие и
тщеславие, раньше срока старались пробудить вкус к великим начинаниям и без
умолку твердили, что стоит ему взяться за государственные дела, как он разом
не только затмит всех прочих военачальников и народных любимцев, но и самого
Перикла превзойдет могуществом и славою среди греков. Впрочем, железо,
размягченное в пламени, на холоде вновь твердеет, и все частицы его
собираются воедино; так и Сократ, едва только брал под надзор раздувшегося
от удовольствий и чванства Алкивиада, - тут же словно бы сжимал его и
стискивал своими речами, делал робким и смиренным, втолковывая, как он еще
далек от подлинной доблести.
7. Уже выйдя из детского возраста, Алкивиад явился однажды к учителю
грамматики и попросил сочинения Гомера. Тот ответил, что Гомера у него нет,
тогда Алкивиад ударил его кулаком и ушел. Другой учитель заявил, что у него
есть Гомер, исправленный им самим. "Почему же тогда ты всего-навсего учишь
грамоте, коли способен поправлять Гомера? - воскликнул Алкивиад. - Почему не
воспитываешь молодежь?"
Он хотел повидаться с Периклом и пришел к дверям его дома. Ему
ответили, что хозяину недосуг, что он размышляет над отчетом, который должен
будет дать афинянам, и, уходя, Алкивиад заметил: "А не лучше ли было бы ему
подумать о том, как вообще не давать отчетов?"
Еще подростком он участвовал в походе на Потидею, и его соседом в
палатке и в строю был Сократ. В одной жаркой схватке оба сражались с
отменным мужеством, но Алкивиад был ранен, и тогда Сократ прикрыл его своим
телом, отразил нападавших и таким образом спас от врагов и самого Алкивиада
и его оружие. Это было вполне очевидно для каждого, и Сократу по всей
справедливости причиталась награда за храбрость. Но оказалось, что
военачальники, из уважения к знатному роду Алкивиада, хотят присудить
почетный дар ему, и Сократ, который всегда старался умножить в юноше жажду
доброй славы, первым высказался в его пользу, предложив наградить его венком
и полным доспехом. Много спустя, после битвы при Делии, когда афиняне
обратились в бегство, Алкивиад, верхом на коне, заметил Сократа,
отступавшего с несколькими товарищами пешком, и не проскакал мимо, но поехал
рядом, защищая его, хотя неприятель жестоко теснил отходивших, производя в
их рядах тяжелые опустошения. Впрочем, это случилось много позже.
8. Как-то раз Алкивиад ударил Гиппоника, отца Каллия, - мужа родовитого
и богатого, а потому пользовавшегося большим влиянием и громкою славой, -
ударил не со зла и не повздоривши с ним, а просто для потехи, по уговору с
приятелями. Слух об этой наглой выходке распространился по городу и,
разумеется, был встречен всеобщим негодованием, Алкивиад же, едва рассвело,
пришел к дому Гиппоника, постучался, предстал перед хозяином и, сбросив с
плеч гиматий, предал себя в его руки, чтобы самому претерпеть побои и
понести заслуженную кару. Гиппоник простил его и забыл обиду, а впоследствии
даже отдал ему в жены свою дочь Гиппарету. Впрочем, некоторые утверждают,
будто не Гиппоник, а его сын Каллий выдал за Алкивиада Гиппарету с приданым
в десять талантов. Затем, когда она родила, Алкивиад якобы потребовал еще
десять, утверждая, будто таков был уговор на тот случай, если появятся дети.
Тогда Каллий, страшась покушений на свое имущество, объявил в Народном
собрании, что завещает дом и все добро народу, если умрет, не оставив
потомства. Гиппарета была послушной и любящей женой, но, страдая от того,
что муж позорил их брак сожительством с гетерами из чужеземок и афинянок,
она покинула его дом и ушла к брату. Алкивиада это нисколько не озаботило, и
он продолжал жить в свое удовольствие. Письмо о разводе супруга должна была
подать архонту не через второе лицо, а собственноручно, и когда, повинуясь
закону, она уже подавала требование, явился Алкивиад, внезапно схватил ее и
понес через всю площадь домой, причем никто не посмел вступиться и вырвать
женщину из его рук. Гиппарета оставалась с мужем вплоть до самой смерти, а
умерла она вскоре после отъезда Алкивиада в Эфес. Примененное им насилие
никто не счел ни противозаконным, ни бесчеловечным: по-видимому, закон для
того и приводит в общественное место женщину, покидающую своего супруга,
чтобы предоставить последнему возможность вступить с ней в переговоры и
попытаться удержать ее.
9. У Алкивиада была собака, удивительно красивая, которая обошлась ему
в семьдесят мин, и он приказал обрубить ей хвост, служивший животному
главным украшением. Друзья были недовольны его поступком и рассказывали
Алкивиаду, что все жалеют собаку и бранят хозяина, но тот лишь улыбнулся в
ответ и сказал: "Что ж, все складывается так, как я хочу. А хочу я, чтобы
афиняне болтали именно об этом, - иначе как бы они не сказали обо мне
чего-нибудь похуже!".
10. Говорят, что впервые он выступил перед народом по поводу
добровольных пожертвований - выступил ненароком, без подготовки: идя как-то
своей дорогой, он услышал шум, осведомился о причине и, узнав, что граждане
вносят пожертвования, подошел и тоже сделал взнос. Услышав рукоплескания и
одобрительные крики, он от радости забыл о перепеле, которого держал под
полою гиматия. Увидев, как перепуганная птица пустилась наутек, афиняне
закричали еще громче, а многие вскочили со своих мест, бросились вдогонку, и
кормчий Антиох, поймав ее, вернул Алкивиаду, который с тех пор неизменно
питал самые дружеские чувства к этому человеку.
Хотя происхождение, богатство, выказанное в битвах мужество, поддержка
многочисленных друзей и родственников открывали ему широкий доступ к
государственным делам, Алкивиад предпочитал, чтобы влияние его в народе
основывалось прежде всего на присущем ему даре слова. А что он был мастер
говорить, об этом свидетельствуют и комики, и величайший из ораторов {11},
который в речи против Мидия замечает, что Алкивиад, кроме всех своих прочих
достоинств, был еще и на редкость красноречив. Если же верить Феофрасту,
человеку чрезвычайно широкой начитанности и самому основательному знатоку
истории среди философов, Алкивиаду не было равных в умении разыскать и
обдумать предмет речи, но если приходилось выбрать, не только что, но и как
следует говорить, в каких словах и выражениях, он часто испытывал неодолимые
трудности, сбивался, останавливался посреди фразы и молчал, упустив нужное
слово и стараясь снова его поймать.
11. Его конюшни пользовались широкой известностью, прежде всего
благодаря числу колесниц, которые он выставлял на играх: и в самом деле ни
один царь, ни одно частное лицо - никто, кроме него, никогда не присылал в
Олимпию семи колесниц. И он не только победил, но занял, как сообщает
Фукидид {12}, и второе место, и четвертое (а по словам Эврипида - третье),
блеском и славою превзойдя все, что способны были принести эти состязания. В
песне Эврипида сказано так: "Тебя хочу воспеть, о сын Клиния! Победа
прекрасна. Но несравненно прекраснее то, что выпало тебе, единственному
среди всех эллинов: прийти на колеснице первым, прийти вторым и третьим,
стяжать успех без труда и, с увенчанным оливою челом, дважды услышать свое
имя в устах громогласного глашатая".
12. Этот блеск сделал еще более яркими почести, которые наперебой
оказывали Алкивиаду разные города. Эфесяне поставили ему богато убранную
палатку, город хиосцев дал корм для лошадей и множество жертвенных животных,
лесбосцы - вино и другие припасы для его щедрых пиров. Впрочем, клевета, а
быть может, и собственное его злонравие послужили причиной бесконечных
пересудов вокруг этих почестей. Рассказывают, что жил в Афинах некий Диомед,
человек вполне порядочный и друг Алкивиада. Ему очень хотелось одержать
победу на Олимпийских играх, и вот, слыша много хорошего о колеснице,
принадлежавшей городу Аргосу, и зная, что к Алкивиаду относятся там с
большим уважением и что у него немало приятелей среди аргосцев, он упросил
его купить эту колесницу. Купить-то Алкивиад ее купил, но записал на себя,
предоставив Диомеду сколько угодно возмущаться и призывать в свидетели богов
и людей. Кажется, дело дошло до суда; во всяком случае у Исократа {13} есть
речь об упряжке в защиту сына Алкивиада, только истец назван не Диомедом, а
Тисием.
13. Итак, еще совсем юным вступив на поприще государственной
деятельности, Алкивиад сразу же взял верх над всеми прочими искателями
народной благосклонности, и лишь Феак, сын Эрасистрата, и Никий, сын
Никерата, были в состоянии с ним бороться, - Никий, человек уже в летах,
считавшийся лучшим военачальником в Афинах, и Феак, как и сам Алкивиад,
только начинавший тогда приобретать вес и влияние, отпрыск очень знатного
рода, во всем остальном, однако, в том числе и в искусстве речи, уступавший
своему сопернику. По-видимому, он отличался скорее обходительностью и
обаянием в частных беседах, нежели способностью вести споры на площади.
Хорошо сказал о нем Эвполид:
Болтать он мастер был, а говорить не мог.
Сохранилась даже одна речь Феака против Алкивиада, где среди прочего
написано, что у себя за трапезой он всякий день пользовался всею
принадлежавшей государству золотой и серебряной утварью, предназначенной для
торжественных процессий, - так, словно эти многочисленные сосуды были его
собственные.
Был среди афинян некий Гипербол из дема Перитеды, который и у Фукидида
{14} помянут недобрым словом, и всем авторам комедий неизменно доставлял
пищу для злых насмешек на театре. Из пренебрежения доброю славою (каковое
бесстыдство и безумие иные даже зовут отвагою и мужеством!) он был
безразличен и нечувствителен к хуле; никто не испытывал к нему ни малейшего
расположения, тем не менее народ часто обращался к его услугам, когда хотел
унизить и оклеветать почтенных, уважаемых людей. В ту пору афиняне,
послушавшись его совета, намерены были прибегнуть к остракизму, посредством
которого они (уступая скорее чувству зависти, нежели страха) расправлялись
лишь с самыми знаменитыми и могущественными из своих сограждан - отправляли
их в изгнание. И так как было совершенно ясно, что кара падет на одного из
этих троих, Алкивиад с Никием сговорились и, объединив силы своих
сторонников, обратили остракизм против самого Гипербола. Кое-кто, правда,
утверждает, будто Алкивиад договорился не с Никием, а с Феаком и Феаково
содружество привлек на свою сторону, чтобы изгнать Гипербола, который отнюдь
не ждал такой беды: ведь люди порочные и ничтожные никогда не подпадали
этому наказанию, как совершенно справедливо заметил и комик Платон, говоря о
Гиперболе:
Хоть поделом он принял наказание,
С его клеймом никак не совместить его:
Суд черепков не для таких был выдуман.
Впрочем, сведения, касающиеся этого вопроса, изложены подробнее в
другом месте {15}.
14. Алкивиаду одинаково не давали покоя как почет, которым окружали
Никия сограждане, так и уважение к нему со стороны неприятелей. В самом
деле, проксеном лакедемонян в Афинах был Алкивиад, и заботу о пленных,
захваченных при Пилосе {16}, взял на себя он, но так как спартанцы,
добившись мира и получив назад своих воинов главным образом благодаря Никию,
платили последнему горячей любовью, а по всей Греции говорили, что Перикл
начал войну, Никий же положил ей конец, и очень часто называли заключенный
мир "Никиевым", Алкивиад места себе не находил от огорчения и зависти и стал
помышлять о том, как бы нарушить условия договора. И вот, узнав, что аргосцы
ненавидят и боятся лакедемонян и только ищут случая к отпадению, он начал с
того, что тайно внушил им надежду на союз с Афинами и, через гонцов вступив
в переговоры с предводителями народа в Аргосе, призвал их не падать духом,
ничего не страшиться и не идти на уступки спартанцам, а обратить взор на
афинян и подождать, пока они одумаются и расторгнут мирное соглашение со
спартанцами; ждать, утверждал он, осталось недолго. Затем, когда
лакедемоняне заключили союз с беотийцами и передали афинянам Панакт не в
целости и порядке, как обещали, но предварительно разрушив укрепления,
Алкивиад воспользовался гневом афинян и постарался ожесточить их еще
сильнее.
Он тревожил Никия не лишенными правдоподобия обвинениями в том, что,
находясь на посту командующего, он не пожелал взять в плен врагов, запертых
на Сфактерии, а когда они все же были захвачены другими, отпустил их
восвояси, чтобы угодить лакедемонянам; в том, далее, что, будучи их другом,
он, тем не менее, не отговорил их от союза с беотийцами и коринфянами, а с
другой стороны, если какой-нибудь из греческих городов, не испросив загодя
согласия спартанцев, сам выражал желание сделаться другом и союзником
афинян, всячески этому препятствовал.
Дела уже принимали дурной для Никия оборот, как вдруг, словно нарочитою
милостью судьбы, из Лакедемона прибыли послы с заранее приготовленными и
вполне умеренными предложениями, облеченные, как они сообщили,
неограниченными полномочиями для того, чтобы уладить все разногласия на
справедливых условиях. Их благосклонно выслушал Совет, а на следующий день
должен был собраться народ. Алкивиад в страхе и тревоге добился тайного
свидания с послами и, когда те явились, сказал: "Что это с вами стряслось,
спартанцы? Разве вы сами не знаете, что Совет с неизменною кротостью и
человеколюбием принимает тех, кто к нему обращается, меж тем как народ
спесив и требования его громадны? Если вы откроете им, какою властью вы
облечены, они постараются загнать вас в тупик своими бессовестными
притязаниями. Нет уж, забудьте о неуместном простодушии и, если желаете
видеть афинян сговорчивыми, если не хотите, чтобы вас заставили поступить
вопреки вашей воле и намерениям, ведите переговоры так, словно полномочий у
вас нет. А я охотно окажу лакедемонянам услугу и помогу вам". Свои слова он
подтвердил клятвой и тем совершенно отдалил послов от Никия; теперь они
доверяли Алкивиаду и дивились его красноречию и разуму, обличавшими в нем,
как они поняли, человека незаурядного. Назавтра сошелся народ, в Собрание
привели послов, и когда Алкивиад тоном полного благожелательства задал им
вопрос, верно ли, что они прибыли с неограниченными полномочиями, те
ответили отрицательно. Алкивиад немедленно разразился гневными криками,
точно сам сделался жертвою обмана, а не обманул других, назвал послов
вероломными, коварными и заявил, что от таких людей нечего ждать здравых
слов или поступков. Совет был возмущен. Народ негодовал, а Никий, не
подозревавший здесь хитрости или обмана, не знал, куда деваться от изумления
и стыда за непостоянство своих друзей.
15. Таким образом, лакедемоняне уехали ни с чем, а Алкивиад был избран
стратегом и немедленно присоединил к числу афинских союзников аргосцев,
мантинейцев и элейцев. Образа действий Алкивиада никто не одобрял, но
успехи, достигнутые им, были велики: он разъединил и потряс почти весь
Пелопоннес, при Мантинее выставил против лакедемонян в один день огромное
войско и дал им бой в таком отдалении от Афин, что победа не принесла
неприятелю существенных преимуществ, тогда как поражение поставило бы под
угрозу самое Спарту.
Сразу после этой битвы "Тысяча" {17} предприняла попытку свергнуть
власть народа в Аргосе и подчинить город спартанцам, а те подоспели на
помощь, и демократия была свергнута. Но граждане взялись за оружие и снова
одержали верх, и тут явился Алкивиад, упрочил победу народа и внушил
аргосцам мысль воздвигнуть длинные стены, соединив город с морем и тем самым
окончательно связав его с афинскою державой {18}. Он привез из Афин
каменотесов и мастеров-строителей и хлопотал со всем рвением, на какое был
способен, стяжая и сам признательность и влияние, и в неменьшей мере
доставляя их родному городу. Точно так же и жителей Патр он убедил соединить
свой город с морем длинными стенами. Кто-то сказал патрейцам: "Смотрите,
афиняне вас проглотят". "Возможно, - откликнулся Алкивиад, - но помаленьку и
начиная с ног, а спартанцы - разом и начнут с головы". Впрочем, он же
советовал афинянам зорче оберегать свои интересы и на суше и никогда не
упускал случая призвать эфебов делом подкрепить клятву, которую они приносят
в храме Агравлы {19}, клянутся же они помнить, что границы Аттики обозначены
пшеницей, овсом, виноградной лозой и масличными деревьями, учась считать
своею всякую возделанную и плодоносящую землю.
16. Но с делами и речами государственного мужа, с искусством оратора и
мудростью сочетались непомерная роскошь повседневной жизни, разнузданность в
попойках и любовных удовольствиях, пурпурные, женского покроя одеяния,
волочившиеся в пыли городской площади, чудовищная расточительность, особые
вырезы в палубе на триерах, чтобы спать помягче - в постели, уложенной на
ремни, а не брошенной на голые доски, позолоченный щит, украшенный не
обычным для афинян отличительным знаком {20}, но изображением Эрота с
молнией в руке, - и, видя все это, почтенные граждане негодовали и с
омерзением отплевывались, но в то же время страшились его презрения к
законам и обычаям, угадывая в этом нечто чудовищное и грозящее тираннией.
Чувства же к нему народа удачно выразил Аристофан {21}:
Желает, ненавидит, хочет все ж иметь.
И еще удачнее - в виде иносказания:
Не надо львенка в городе воспитывать.
А вырос он - его придется слушаться.
В самом деле, добровольные пожертвования, щедрость хорега, дары городу,
в пышности которых он не знал себе равных, слава предков, сила слова,
красота и крепость тела в соединении с воинским опытом и отвагой заставляли
афинян прощать Алкивиаду все остальное, относиться к нему терпимо и всякий
раз подбирать для его выходок самые мягкие названия, именуя их то шутками,
то даже добрыми делами. Так было, например, когда он запер у себя художника
Агафарха и держал до тех пор, пока тот не расписал ему весь дом, а потом
наградил и отпустил. Или когда ударил Таврея, своего соперника по хорегии,
пытавшегося отнять у него победу. Или когда выбрал себе одну из мелосских
пленниц {22}, прижил с нею ребенка и воспитал его. Этот поступок называли в
числе доказательств Алкивиадова человеколюбия, забывая, однако, о том, что
он был главным виновником резни на Мелосе, поддержав предложение о казни
всех мужчин, способных носить оружие, и подав за него голос. Далее:
Аристофонт написал Немею {23}, обнимающую Алкивиада, который сидит у нее на
коленях, и афиняне спешили полюбоваться картиной, громко выражая свое
восхищение.
Но людям пожилым и это было не по душе: все это, твердили они, отдает
тираннией и беззаконием. И многим казалось основательным мнение Архестрата,
говорившего, что двух Алкивиадов Греция не вынесла бы. А когда однажды
Тимон, человеконенавистник, встретив Алкивиада, который после громкого
успеха возвращался из народного собрания в торжественном сопровождении целой
толпы почитателей, не прошел, по своему обыкновению, мимо и не бросился в
сторону, но направился прямо к нему, поздоровался и сказал: "Молодец, сынок,
расти все выше и выше - громадным злом вырастешь ты для них всех!" - кто
засмеялся, кто ответил бранью, но были и такие, кого эти слова смутили не на
шутку. Вот до чего разноречивы были мнения об Алкивиаде по причине
непостоянства его натуры.
17. Еще при жизни Перикла афиняне мечтали о захвате Сицилии, но за дело
взялись лишь после его смерти и под предлогом помощи союзникам {24},
притесняемым Сиракузами, всякий раз посылали за море свои отряды, расчищая
путь силам более внушительным. До предела, однако, разжег в них это
стремление лишь Алкивиад, который убедил сограждан впредь действовать не
исподволь, не постепенно, но двинуться на Сицилию с большим флотом и
попытаться сразу овладеть островом. Он внушил народу великие надежды,
впрочем, его собственные планы и намерения были еще величественнее: если
другим Сицилия представлялась целью и завершением похода, то Алкивиаду - не
более чем началом. В то время как Никий, считая взятие Сиракуз трудным
делом, уговаривал народ отказаться от этого замысла, Алкивиад уже грезил
Карфагеном и Африкой, за которыми должны были последовать Италия и
Пелопоннес, а Сицилию расценивал всего лишь как приступ или путь к войне.
Своими упованиями он быстро воодушевил и увлек молодых, старики рассказывали
им о чудесах и диковинках, которые они увидят в походе, и повсюду в
палестрах и на полукружных скамьях во множестве собирались люди, чертили на
песке карту острова, обозначали местоположение Африки и Карфагена. Говорят,
впрочем, что философ Сократ и астролог Метон не ждали от этого похода ничего
хорошего для Афин: первый, вероятно, услышал предупреждение своего
всегдашнего гения {25}, а Метон, то ли здравым рассуждением, то ли с помощью
какого-то гадания открыв грядущее и страшась его, прикинулся безумным,
схватил горящий факел и поджег свой дом. Иные, правда, утверждают, будто
никакой игры в безумие не было, но что он просто спалил ночью свой дом, а
утром явился в Собрание и слезно молил, во внимание к тяжкой беде, которая
его постигла, освободить от участия в походе его сына. Эта просьба была
уважена и, таким образом, он добился своего, обманув сограждан.
18. Никия избрали стратегом - вопреки его упорным отказам, и далеко не
последней причиной этого нежелания принять власть, был его товарищ по
должности. Однако афиняне решили, что война пойдет удачнее, если они
отправят в Сицилию не одного лишь Алкивиада, но к его отваге присоединят
благоразумие Никия: дело в том, что третий стратег, Ламах, несмотря на
почтенные годы, выказывал в бою ничуть не меньше пылкости и любви к
опасностям, нежели сам Алкивиад.
Когда обсуждали вопрос о численности войска и о средствах обеспечить
его всем необходимым, Никий еще раз попытался вмешаться и предупредить
войну. Алкивиад возразил ему, его мнение возобладало, и оратор Демострат
внес предложение дать стратегам неограниченные полномочия на время всей
войны, а также подготовки к ней. Народ принял такое постановление, и все уже
было готово к отплытию, если бы не дурные знамения: как раз на те дни
пришелся праздник Адониса, когда женщины повсюду выставляют изображения,
напоминающие трупы покойных, и, подражая похоронным обрядам, бьют себя в
грудь и поют погребальные песни. Затем в одну ночь были изуродованы лица
почти у всех изображений Гермеса {26}, и тогда всполошились многие даже
среди тех, кто в иных случаях равнодушно встречал подобные вести. Сначала
говорили, будто кощунство учинили коринфяне, - ведь это они некогда основали
и заселили Сиракузы и теперь, мол, с помощью злых предзнаменований стараются
задержать афинян или даже заставить их отказаться от войны. Народ, однако,
не пожелал прислушаться ни к подобным объяснениям, ни к словам тех, кто
видел во всем этом не какое-то грозное предвещание, но самую обыкновенную
пьяную выходку распущенных юнцов, которые, захмелев, легко переходят от
шуток к наглым бесчинствам. С гневом и страхом узнав о случившемся и видя в
нем действия заговорщиков, ставящих себе цели, куда более далекие, Совет и
народ начали строжайшее расследование и собирались много раз подряд в
течение нескольких дней.
19. В это время Андрокл, один из вожаков толпы, привел нескольких рабов
и метэков, которые заявили, что Алкивиад и его друзья уродовали другие
статуи богов, а кроме того, подражали на своих попойках тайным
священнодействиям. Доносчики утверждали, будто какой-то Феодор разыгрывал
роль глашатая {27}, Политион - факелоносца, сам Алкивиад - верховного жреца,
а остальные приятели при этом присутствовали и называли друг друга мистами.
Все это было изложено в жалобе, которую Фессал, сын Кимона, подал на
Алкивиада, обвиняя его в оскорблении обеих богинь. Народ был взбешен и
проклинал Алкивиада, Андрокл же (один из самых непримиримых его врагов)
старался еще усилить всеобщее негодование.
Сначала Алкивиад растерялся, но, узнав, что моряки, которым предстояло
повести корабли в Сицилию, по-прежнему ему преданы и сухопутное войско тоже,
а гоплиты из Аргоса и Мантинеи числом тысяча, открыто говорят, что лишь ради
Алкивиада они согласились двинуться в этот далекий, заморский поход и, если
кто-нибудь вздумает его обидеть, они тут же повернут назад, - узнав об этом,
он приободрился и готовился в назначенный день произнести речь в свою
защиту, а враги снова пали духом, опасаясь, как бы приговор не оказался
слишком мягким, поскольку народ нуждается в услугах Алкивиада. И вот,
прибегнув к хитрости, они уговаривают ораторов, которые, по общему мнению,
не были врагами Алкивиада, однако ненавидели его ничуть не меньше, нежели
те, кто не скрывал своих чувств, выступить в Собрании и сказать, что нелепо
полководцу, облеченному неограниченными полномочиями и поставленному во
главе таких огромных сил, теперь, когда войско уже собрано и союзники
прибыли, терять попусту время, пока избирают судей и отмеряют воду в часах.
Пусть плывет в добрый час, а после окончания войны пусть возвратится и
держит ответ перед теми же самыми законами. Злой умысел, таившийся в этой
отсрочке, не укрылся от Алкивиада, и, выйдя вперед, он заявил, что страшное
это дело - быть посланным на врага во главе громадного войска, не сняв с
себя обвинений и наветов, без уверенности в будущем; он готов умереть, если
не докажет своей правоты, но если докажет ее и будет оправдан - то пойдет на
врага, не страшась клеветников.
20. Но его доводы не были приняты во внимание, он получил приказ выйти
в плавание и вместе с двумя другими стратегами снялся с якоря, имея немногим
менее ста сорока триер, пять тысяч сто гоплитов, около тысячи трехсот
лучников, пращников и легко вооруженных пехотинцев, а также все необходимое
снаряжение и припасы. Достигнув берега Италии и взяв Регий, он предложил
товарищам по должности свой план военных действий. Никий решительно возражал
против этого плана, Ламах одобрял его, и, переправившись в Сицилию, Алкивиад
занял Катану, но ничего более сделать не успел: афиняне прислали ему
распоряжение немедленно явиться на суд.
Сначала, как уже говорилось, против Алкивиада были только шаткие
подозрения, основанные на показаниях рабов и метэков. Но после его отъезда
враги возобновили свои нападки еще решительнее, приплетая шутовские мистерии
к надругательству над статуями Гермеса, словно и то и другое - плод единого
заговора, цель коего - мятеж и государственный переворот; все, хоть
сколько-нибудь причастные к этому делу, были без предварительного
расследования брошены в тюрьму, и народ теперь досадовал, что своевременно
не предал Алкивиада суду и не покарал его за такие страшные преступления.
Ненависть к нему обратилась против его друзей, родственников и близких,
которым случилось тогда быть в Афинах. Изобличителей Фукидид {28} не
называет, но другие писатели называют Диоклида и Тевкра; между прочим эти
имена упоминает и комический поэт Фриних в следующих стихах:
- Гермес мой милый, берегись, не упади,
Не ушибись, смотри, не то ты повод дашь
Второму Диоклиду вновь донос писать.
- Остерегусь. Злодею Тевкру, чужаку,
Награды за донос дарить я не хочу.
Однако ничего надежного и достоверного доносчики показать не смогли.
Один из них на вопрос, как он узнал осквернителей герм в лицо, ответил: "При
свете луны", - и жесточайшим образом просчитался, поскольку все происходило
в последний день старого месяца. Среди людей здравомыслящих это вызвало
замешательство, однако в глазах народа даже подобная несуразица не лишила
обвинений убедительности, и афиняне с прежним рвением хватали и бросали в
тюрьму каждого, на кого поступал донос.
21. Среди заключенных в оковы и находившихся под стражей в ожидании
суда был оратор Андокид {29}, род которого историк Гелланик возводит к
самому Одиссею. Этот Андокид и вообще-то считался ненавистником народа и
приверженцем олигархии, но тут главной причиною павших на него подозрений в
кощунстве было огромное изображение Гермеса подле его дома, воздвигнутое
филой Эгеидой: из числа, немногих, самых знаменитых в Афинах, герм лишь эта
одна, пожалуй, осталась невредимой. По этой причине она еще и теперь зовется
"Андокидовой" вопреки высеченной на ней надписи. В тюрьме среди арестованных
по тому же делу, Андокид ближе всего сошелся и подружился с неким Тимеем,
человеком гораздо менее известным, но на редкость умным и решительным. Он
советует Андокиду оговорить себя самого и еще нескольких человек. Ведь народ
за чистосердечное признание особым решением обещал неприкосновенность, между
тем как исход суда, неясный для всех обвиняемых без изъятия, самым грозным и
страшным будет для людей знатных. Лучше спастись, возведя на себя
напраслину, чем умереть позорною смертью, так и не избавившись от этого
ужасного обвинения. Наконец, того же требуют и соображения общего блага:
ценою жизни немногих и к тому же сомнительных личностей будет спасено от
гнева толпы множество безупречно порядочных людей. Так убеждал и уговаривал
Тимей Андокида, и тот согласился: донеся на себя и на других, он получил
обещанное прощение, а все названные им, кроме тех, кому удалось бежать, были
казнены. Чтобы внушить доверие к своим словам, Андокид среди прочих указал и
на собственных рабов.
Но народ не успокаивался - скорее, напротив, расправившись с
осквернителями герм, он всей силою своей ярости - теперь словно
освободившейся от забот - обрушился на Алкивиада. В конце концов, за ним
отправили "Саламинию", строго-настрого запретив, однако, применять насилие:
посланным надлежало в сдержанных выражениях предложить Алкивиаду следовать
за ними, чтобы предстать перед судом и оправдаться. Афиняне опасались
волнений в войске, стоявшем на вражеской земле, или даже мятежа, вызвать
который Алкивиаду, при желании было бы нетрудно. И в самом деле, после его
отъезда воины пришли в уныние, предчувствуя, что под командованием Никия
война затянется надолго - казалось, стрекало, понуждавшее всех и каждого к
решительным действиям, исчезло; оставался, правда, Ламах, человек
воинственный и храбрый, но бедность лишала его какого бы то ни было веса и
влияния.
22. Готовясь к отплытию, Алкивиад успел вырвать из рук афинян Мессену.
Среди мессенцев были люди, готовые сдать город; зная всех наперечет,
Алкивиад выдал их сторонникам сиракузян и расстроил все дело. В Фуриях,
сойдя с триеры, он скрылся, и все поиски ни к чему не привели. Кто-то узнал
его и спросил: "Неужели ты не веришь родине, Алкивиад?" "Отчего же, -
возразил он, - верю во всем, кроме лишь тех случаев, когда дело касается
моей жизни: тут я даже родной матери не поверю - ведь и она по ошибке может
положить черный камешек вместо белого". Впоследствии, услышав, что афиняне
приговорили его к смерти, Алкивиад воскликнул: "А я докажу им, что я еще
жив!".
Жалоба, насколько мне известно, была составлена в следующих выражениях:
"Фессал, сын Кимона, из дема Лакиады, обвиняет Алкивиада, сына Клиния, из
дема Скамбониды, в том, что он нанес оскорбление богиням Деметре и Коре: в
своем доме на глазах у товарищей он подражал тайным священнодействиям,
облаченный в столу {30}, в какую облекается верховный жрец, когда являет
святыни, и себя именовал верховным жрецом, Политиона - факелоносцем, Феодора
из дема Фегея - глашатаем, остальных же приятелей называл мистами и эпоптами
{31} - вопреки законам и установлениям эвмолпидов, кериков и элевсинских
жрецов". Алкивиад был осужден заочно, его имущество конфисковано, а сверх
того было принято дополнительное решение, обязывающее всех жрецов и жриц
предать его проклятию; говорят, что лишь Феан_o_, дочь Менона, из дема
Агравлы не подчинилась этому решению, заявив, что она посвящена в сан для
благословений, а не для проклятий.
23. Пока принимались эти решения и выносился приговор, Алкивиад успел
бежать из Фурий в Пелопоннес и сначала задержался в Аргосе, но затем, боясь
врагов и окончательно распростившись с надеждою на возвращение в отечество,
послал в Спарту гонца с просьбой о личной неприкосновенности и надежном
убежище, суля за это одолжения и услуги куда более значительные, нежели тот
ущерб, который он нанес спартанцам, будучи их противником. Получив все
необходимые заверения и вновь исполнившись бодрости, он приехал в Лакедемон,
был радушно встречен и прежде всего, видя, что спартанцы медлят с помощью
сиракузянам, убедил их и чуть ли не заставил отправить в Сицилию отряд во
главе с Гилиппом, чтобы сломить силы высадившихся там афинян; далее,
послушавшись его советов, спартанцы возобновили военные действия против Афин
в самой Греции и, наконец, обнесли стенами Декелею {32}, и это было страшнее
всего прочего: никакой другой удар не мог обессилить родной город Алкивиада
столь же непоправимо.
Снискав добрую славу этой дальновидностью государственного мужа, ничуть
не меньшее восхищение вызывал он и своею частной жизнью: чисто спартанскими
привычками и замашками он окончательно пленил народ, который, видя, как
коротко он острижен, как купается в холодной воде, ест ячменные лепешки и
черную похлебку, просто не мог поверить, что этот человек держал когда-то в
доме повара, ходил к торговцу благовониями или хоть пальцем касался
милетского плаща. И верно, среди многих его способностей было, говорят, и
это искусство улавливать людей в свои сети, приноравливаясь к чужим обычаям
и порядкам. Стремительностью своих превращений он оставлял позади даже
хамелеона: к тому же хамелеон, как рассказывают, способен принять всякую
окраску, кроме белой, тогда как Алкивиад, видел ли он вокруг добрые примеры
или дурные, с одинаковой легкостью подражал и тем и другим: в Спарте он не
выходил из гимнасия, был непритязателен и угрюм, в Ионии - изнежен,
сластолюбив, беспечен, во Фракии беспробудно пьянствовал, в Фессалии не
слезал с коня, при дворе сатрапа Тиссаферна в роскоши, спеси и пышности не
уступал даже персам, и не то, чтобы он без малейших усилий изменял подлинную
сбою природу и преобразовывался на любой лад в душе, отнюдь нет, но когда он
замечал, что, следуя своим наклонностям, он рискует вызвать неудовольствие
тех, кто его окружает, он всякий раз укрывался за любою личиною, какая
только могла прийтись им по вкусу.
Как бы то ни было, но увидев его в Лакедемоне и судя лишь по внешности,
каждый сказал бы:
Он - не Ахилла сын, нет - это сам Ахилл {33},
но воспитанный самим Ликургом; однако приглядевшись к его истинным
страстям и поступкам, вскричал бы:
Все та же это женщина! {34}
Он совратил Тимею, жену царя Агида, который был с войском за пределами
Лакедемона, и та забеременела от него, и даже не скрывала этого; она родила
мальчика и дала ему имя Леотихида, но у себя, в кругу подруг и служанок,
шепотом звала младенца Алкивиадом - так велика была ее любовь! А сам
Алкивиад, посмеиваясь, говорил, что сделал это не из дерзкого озорства и не
по вожделению, но только ради того, чтобы Спартою правили его потомки.
Многие рассказывали Агиду об этом бесчинстве, но надежнейшим свидетелем
оказалось для него само время: однажды ночью, испуганный землетрясением,
Агид выбежал из опочивальни супруги и с тех пор не спал с нею целых десять
месяцев, а Леотихид появился на свет как раз после этого срока, и Агид
отказался признать его своим сыном. По этой причине Леотихид впоследствии
лишился права на престол.
24. После поражения афинян в Сицилии хиосцы, лесбосцы и граждане Кизика
одновременно отрядили к лакедемонянам посольства для переговоров о переходе
на их сторону. За лесбосцев ходатайствовали беотийцы, просьбы из Кизика
поддерживал Фарнабаз, но лакедемоняне, послушав Алкивиада, решили прежде
всего оказать помощь хиосцам. Алкивиад и сам отправился в плавание, склонил
к мятежу почти всю Ионию и вместе со спартанскими военачальниками причинил
афинянам огромный урон. Между тем Агид, который затаил к нему ненависть, не
простив бесчестия жены, теперь начал еще завидовать его славе, ибо всякое
начинание, всякий успех молва приписывала Алкивиаду. Да и среди прочих
спартанцев самые могущественные и честолюбивые уже тяготились Алкивиадом,
тоже завидуя ему. По их настоянию власти дали приказ умертвить Алкивиада.
Алкивиад тайно проведал об этом и, боясь за свою жизнь, по-прежнему
действовал заодно с лакедемонянами, но одновременно прилагал все усилия к
тому, чтобы не попасться им в руки. В конце концов, он бежал под защиту
персидского сатрапа Тиссаферна. Он быстро занял самое высокое положение при
его дворе: ум и поразительная изворотливость Алкивиада восхищали варвара,
который и сам не был прост, но отличался низким нравом и склонностью к
пороку. Да и вообще чары ежедневного общения с ним были так сильны, что
никакая натура не могла остаться незатронутой ими, никакая воля не могла им
противиться и даже те, кто боялся Алкивиада и ему завидовал, испытывали при
встрече с ним какое-то непонятное удовольствие, радостный подъем. Вот так и
Тиссаферн: от природы свирепый и в ненависти к грекам не знавший себе равных
среди персов, он до такой степени поддался на обходительность Алкивиада, что
даже превзошел его в ответных любезностях. Самый прекрасный из своих садов,
изобиловавший полезными для здоровья водами и лужайками, с приютами для
отдыха и местами для увеселений, убранными истинно по-царски, он велел
впредь именовать "Алкивиадовым". И все называли его так в течение многих и
многих лет.
25. Итак, разорвав отношения с вероломными спартанцами и страшась
Агида, Алкивиад старался уронить и очернить своих бывших друзей в глазах
Тиссаферна; он не советовал помогать им столь же усердно, как прежде, и
окончательно губить Афины, но, скупо отмеряя необходимые средства,
постепенно загнать оба народа в тупик, и тогда, изнурив и обессилив друг
друга, они покорно склонятся перед великим царем. Тиссаферн охотно следовал
его советам и так открыто свидетельствовал ему свою приязнь и восхищение,
что на Алкивиада направлены были взоры обоих враждебных греческих станов.
Афиняне, терпя бедствие за бедствием, теперь раскаивались в своем приговоре,
но и Алкивиад мучился тревогою, как бы город не погиб и сам он не оказался
во власти лакедемонян - лютых своих врагов.
В то время почти все силы афинян были сосредоточены на Самосе: выходя
оттуда в плавание, они вновь приводили к покорности восставшие города или
защищали свои владения. Как бы там ни было, а на море они могли еще
померяться силами с неприятелем, но боялись Тиссаферна и ста пятидесяти
финикийских триер, которые, по слухам, должны были вскоре появиться и с
прибытием которых всякая надежда на спасение для Афин была бы потеряна.
Узнав об этом, Алкивиад тайно отправляет гонца на Самос к афинским
предводителям и обнадеживает их известием, что готов предоставить им
расположение Тиссаферна - в угоду не толпе, которой он нисколько не
доверяет, но лучшим людям, коль скоро они отважатся, доказав свою решимость
и смирив разнузданность народа, взять дело спасения государства в
собственные руки. Предложение Алкивиада было встречено с восторгом, и лишь
один из стратегов, Фриних из дема Дирады, выступил против него, подозревая
(и не ошибаясь в своих подозрениях!), что Алкивиад так же равнодушен к
олигархии, как и к демократии и просто ищет путей к возвращению, а потому
клеветою на народ старается выиграть во мнении самых могущественных граждан.
Но суждение Фриниха было отвергнуто, а его вражда к Алкивиаду стала для всех
очевидной, и тогда он тайно известил обо всем случившемся Астиоха,
командующего вражеским флотом, советуя ему остерегаться Алкивиада, а еще
лучше - схватить этого двурушника. Но предатель не знал, что вступает в
переговоры с предателем: боясь Тиссаферна и видя, в какой чести у него
Алкивиад, Астиох рассказал обоим о послании Фриниха. Алкивиад немедленно
отправил на Самос своих людей, обвиняя Фриниха в измене. Все были возмущены
и единодушно обрушились на Фриниха, а тот, не видя иного выхода, попытался
исправить одно зло другим - еще большим. И вот он снова посылает Астиоху
письмо, корит его за донос, но все же обещает предать в его руки суда и
войско афинян. Однако вероломство Фриниха не причинило афинянам вреда,
благодаря ответному вероломству Астиоха, который и на этот раз доложил
Алкивиаду о действиях Фриниха. Последний, предвидя возможность нового
обвинения со стороны Алкивиада, решил его опередить и сам объявил афинянам,
что неприятель готовит удар с моря, а потому предлагал не отходить от
кораблей и укрепить лагерь. Афиняне так и сделали, и когда в разгар работ
снова получили вести от Алкивиада, предостерегавшего их против Фриниха,
который-де намерен выдать врагу стоянку на Самосе, они не дали веры его
словам, считая, что Алкивиад, во всех подробностях знающий планы и намерения
персов, просто-напросто злоупотребляет своею осведомленностью, чтобы
оклеветать Фриниха. Но некоторое время спустя Гермон, один из пограничных
стражников, заколол Фриниха на площади кинжалом, и тут афиняне, учинив
судебное расследование, посмертно признали Фриниха виновным в измене, а
Гермона и его сообщников наградили венками.
26. Вслед за тем сторонники Алкивиада на Самосе одерживают верх и
посылают в Афины Писандра с наказом подготовить государственный переворот -
убедить самых влиятельных граждан уничтожить демократию и взять власть в
свои руки: на этих-де условиях Алкивиад вызвался доставить афинянам дружбу и
поддержку Тиссаферна. Таков был предлог и повод для установления олигархии.
Но когда так называемые "пять тысяч" (на самом деле их было всего четыреста
человек) {35} действительно пришли к власти, они и думать забыли об
Алкивиаде и продолжали вести войну слишком вяло - то ли не доверяя
согражданам, которые никак не могли свыкнуться с переменою правления, то ли
рассчитывая, что спартанцы, всегдашние приверженцы олигархии, обнаружат
теперь большую уступчивость. В самом городе народ волей-неволей сохранял
спокойствие: немалое число открытых противников четырехсот было казнено, и
это держало в страхе остальных. Но те граждане, что стояли на Самосе, узнав
о происшедшем, возмутились и постановили немедленно плыть в Пирей; они
послали за Алкивиадом, провозгласили его стратегом и поручили ему вести их
против тираннов. Но Алкивиад - в отличие от многих других, неожиданно
возвеличенных милостью толпы, - отнюдь не считал себя обязанным с первой же
минуты беспрекословно подчиняться и ни в чем не противоречить желаниям тех,
кто из скитальца и изгнанника превратил его в стратега и отдал ему под
команду столько судов и такую огромную военную силу; напротив, как и
подобало великому полководцу, он воспротивился решениям, которые были
подсказаны гневом, не позволил совершиться ошибке и тем спас государство от
неминуемой гибели. В самом деле, если бы флот ушел тогда к своим берегам,
для противни