Оцените этот текст:


---------------------------------------------------------------
     Copyright (c) Издательство МиК, 1995. Все права защищены.
     Copyright (c) Борис Леонтьев, 1994. Все права защищены.
---------------------------------------------------------------





     За окном стояла весна и рота красноармейцев.
     Великий Учитель тихо отошел от окна, сурово  посмотрел  на
развалившегося в кресле Жукова и причмокнув спросил, надеясь на
положительный ответ:
     -- Товарищ Жюков, вас еще не убили?
     -- Нет, товарищ Сталин, -- радостно ответил маршал.
     Сталин  еще  раз  подошел к окну, c любопытством посмотрел
вниз, достал трубку и прищурившись сказал:
     -- Тогда, дайте закурить!
     Георгий Константинович немного  помедлил,  потом  подумал:
"Давать  или  не давать? А если "давать", то что: "Беломор" или
"Герцеговину"? "Герцеговина"  --  дороже!"  --  и,  решив,  что
"Беломор" -- дешевле, вытащил пачку и протянул ее Сталину.
     Генералиссимус  подозрительно  посмотрел  на  Жукова, взял
папиросу, разломал ее, забил  трубку  табаком,  и,  прикуривая,
поинтересовался:
     -- А как там дела на Западном фронте?
     -- На каком фронте? -- удивился Жуков.
     -- Ах, да... -- задумчиво произнес главнокомандующий. -- А
как там  чувствует  себя  господин  Штирлиц?  То  есть, я хотел
сказать, товарищ Исаев?
     -- Он много работает, -- сказал Жуков сдавленным голосом.
     -- Это харошо... У меня для нэго есть новое задание.
     А за окном стояла весна и рота красноармейцев.



     -- Господин Штирлиц!
     -- Да, фрау Заурих!
     -- Посмотрите на этот первый весенний цветочек!
     -- Послушайте, фрау, бросьте, бросьте...
     -- Зря вы так. Посмотрите! Какая прелесть!
     -- Гадость!
     -- А вам бы все тушенку, да водку!
     -- Да, где она -- тушенка? В этой  проклятой  Германии  не
то,  что  тушенки  --  сала  невозможно  достать,  -- пробурчал
Штирлиц, прищурившись от яркого весеннего  солнца.  --  Кстати,
дорогушечка,  вы  не могли бы достать хотя бы пару ящичков? Уж,
больно есть хочется!
     -- Да где уж мне!
     -- Да,  сейчас  весна  сорок  пятого,  а  не  осень  сорок
первого...
     Штирлиц  повторно  прищурил  глаза, посмотрел на небо так,
как будто видел его в последний раз и, одевая  перчатки,  резко
сказал:
     -- Хватит, поехали!
     --  Как  жаль!  А  здесь  так  хорошо  и красиво, -- уныло
пролепетала фрау Заурих и покорно пошла за Штирлицем.
     --  Красиво  там,   где   есть   тушенка,   --   пробурчал
штандартенфюрер. -- А есть она только в "Трех поросятах"...
     -- В "Трех поросятах?"
     -- Да... К вечеру там соберется веселая компания!



     Полдень.
     Кабачок "Три поросенка".
     За  одним  из  столиков  --  Геббельс  и  Борман. Пьяные в
"доску".
     -- Только Маркс -- истинный  диалектик!  --  орал  Борман,
сотрясая своим голосом полки c водкой и самогоном.
     --  Ваш  Маркс, Борман -- жирная свинья, впрочем как и вы,
-- визжал Геббельс, истинный знаток трудов Ленина.
     -- Что вы сказали? Повторите!
     -- Что слышали!
     -- Ах ты, жирная харя, ты c кем разговариваешь?
     --  C  жирной  свиньей  и  скотиной,  --  прошипел  доктор
Геббельс.
     Борман  незаметно  вздрогнул  и ему показалось, что голова
Геббельса  чертовски  смахивает  на   голову   кобры,   готовой
броситься  в  атаку.  Однако  рейхсляйтер вовремя спохватился и
обеими руками схватил Геббельса за  горло  и  принялся  яростно
душить  новоиспеченного  защитника  ленинских трудов. Геббельс,
извиваясь как урюпинская болотная гадюка, вырывался и кричал:
     -- Только Ленин -- истинный диалектик!
     Подбежавший  официант,  c  явно  воронежской  физиономией,
убирая разбитые стекла и опрокинутые тарелки, шепнул Борману:
     -- За яблочко, рейхсляйтер, за яблочко его!
     --  Не учи меня душить, скотина! -- заорал Борман и ударил
несчастного кельнера в место чуть ниже  пояса.  От  нестерпимой
боли бедный парень взвыл и на чистом русском языке заорал:
     -- Фашистская сволочь и свинья!
     Борман  не  обращал на него никакого внимания. Он весь был
прикован к горлу Геббельса. Несмотря  на  то,  что  рейхсляйтер
понял,  что  официант  --  русский шпион, он воспользовался его
советом, в результате несчастный Геббельс уже не мог  орать.  И
кто  знает,  чем  бы  все  это  окончилось,  если  бы в дело не
вмешался штандартенфюрер CC фон Штирлиц...
     Штирлиц, как всегда спокойный, вытащил из правого  кармана
мундира  свой  любимый  кастет, сжал его в правой руке так, что
его  рязанская  физиономия  превратилась  в   рожу   головореза
гестаповских  застенков и направился к дерущимся. Через секунду
Борман даже не понял, почему вместо костлявого горла  Геббельса
в его руках оказалась бутылка армянского коньяка и очень сильно
болело  правое ухо, а сам он был далеко не за своим столиком...
Расправившись c Борманом, Штирлиц принялся мутузить Геббельса c
удвоенной силой опытного боксера киевского чемпионата по боксу.
Когда Штирлиц понял, что гений нацистской пропаганды  может  не
выдержать, он швырнул избитое тело за стойку бара откуда, кроме
грохота,   послышалась   отборная   русская  ругань  c  нежным,
украинским акцентом.
     Неожиданно в кабачке появился Гитлер.
     -- Что вы себе позволяете,  штандартенфюрер,  --  закричал
он, увидев окровавленные руки разведчика -- вы что сошли c ума?
Или белены, батенька, объелись? Вы на кого руки поднимаете?
     -- Но, мой фюрер...
     --  Молчать!  Я  вам запрещаю! Слышите, запрещаю говорить!
Как стоишь, гад, перед фюрером!?
     После последних слов посетители кабачка вскочили  и  хором
заорали:
     -- Хайль Гитлер!
     --  То-то! -- Фюрер радостно заморгал глазками. -- Будете,
впредь, хотя бы замечать любимого фюрера. Распустились тут  без
меня... Исаев, а что вы здесь делаете?
     --  Простите,  мой  фюрер,  я не понимаю, -- c физиономией
напакостившего школьника пробурчал штандартенфюрер.
     -- Бросьте притворяться, И-са-ев, --  по  слогам  произнес
Гитлер.  --  Ну  да  ладно,  вы,  я вижу, трезвый, в отличие от
избитых вами грязных свиней?
     -- Мой фюрер...
     -- Оставьте, товарищ, эпитеты и звания. Я тоже, как и  вы,
трезв  как  стеклышко. Давайте выпьем! Официант! Бутылку водки,
банку тушенки и тарелочку супа. И быстро!
     Они сели за столик и, как старые добрые друзья,  принялись
болтать о погоде в Германии, Англии, Америке.., дойдя до России
Гитлер загадочно улыбнулся и, приблизившись к Штирлицу, шепотом
спросил:
     --  А,  что господин Бользен, московский климат мягче, чем
берлинский?
     Штирлиц был непробиваем:
     -- В Москве, мой фюрер, слишком холодно...
     Его оборвал кельнер:
     -- Ваш заказ, господа.
     -- Ты  как  обслуживаешь,  скотина?!  --  заорал  Штирлиц,
увидев, что кельнер засунул палец в тарелку c супом.
     --  Простите,  -- извиняясь, пролепетал официант. -- Палец
нарывает, и доктор рекомендовал держать его постоянно в тепле.
     -- Свинья! В таком случае ты бы лучше заткнул его  в  свой
жирный  зад!  -- прокричал глава Третьего Рейха и вождь великой
Арийской расы.
     -- Мой фюрер, я так и делаю, когда не обслуживаю клиентов.
     Штирлиц встал. Достал любимый кастет и, схватив  официанта
зашкирку,  вмазал  ему  по  физиономии  c  такой силой, что тот
вылетел из кабачка на улицу, разбив при этом изящную витрину.
     "Что скажет по этому поводу  Кальтенбруннер?"  --  подумал
Гитлер.
     --  Не  обращайте  на  него внимания, мой фюрер. Они здесь
совершенно освинели. Эти сволочи совершенно забыли,  что  здесь
им  не  сортир  за  десять пфеннигов и не народные магазины, --
вещал Штирлиц, глядя на Гитлера и заставляя  его  краснеть.  --
Они забыли, мой фюрер, прежде всего самих себя.
     -- Хороший удар! -- сказал Гитлер, приступая к супу.
     Когда  c  супом было покончено, от тушенки осталась только
банка, а от водки бутылка, очнулись Борман и Геббельс.
     --  Разрешите,  мой  фюрер,  присоединиться  к   вам,   --
проговорил  рейхсляйтер  Германии.  --  Прошу  прощения  за мое
хамское поведение.  Но  доктор  Геббельс  совершенно  не  может
понять, что от меня сбежала моя любимая секретарша.
     --  Причем  тут  секретарша?  -- заурчал Геббельс. -- Мы c
вами были не согласны по принципиальным вопросам диалектики.
     -- Оставьте ваши споры, господа и товарищи!  --  остановил
их  Гитлер. -- Водка и тушенка вас помирят. Кельнер, еще водки!
Еще тушенки!
     Появившийся ниоткуда Мюллер, никого не спрашивая,  сел  за
столик,  щелкнув пальцем, подозвал официанта, что-то шепнул ему
и, обратившись к Гитлеру, сказал:
     -- Мой фюрер,  мы  перерыли  весь  Берлин,  перекрыты  все
основные  магистрали и подъезды к городу, арестовано более пяти
тысяч человек, убит мой хороший друг и соратник по  борьбе,  на
ноги  поднято  все  Гестапо и берлинская полиция, плюс ко всему
этому, я уже третьи сутки не спал...
     --  Что  все  это  значит,   группенфюрер?   --   вскричал
взбешенный фюрер.
     --  Это  значит,  мой фюрер, что секретаршу Бормана до сих
пор найти не удалось! Вот.
     -- Какую секретаршу Бормана? --  прохрипел  Гитлер.  --  И
причем здесь я?
     --  Как!  Я думал, что вы в курсе, мой фюрер! Об этом весь
Берлин знает!
     -- Фюрер не обязан  знать  о  всех  пропавших  секретаршах
Германии! -- воскликнул взбешенный Гитлер.
     --  Успокойтесь, мой фюрер, еще немного и мы найдем ее, --
как ни в чем не бывало, продолжал Мюллер. -- Я бы просил вашего
согласия на разрешение подключить к поискам товарища Исаева, то
есть Штирлица -- c ним дело пойдет быстрее.
     "Ну почему же я импотент?" -- безнадежно подумал Гитлер, а
вслух сказал: -- Да ради бога, только меня оставьте в покое, --
и вырвал на стол.
     Неожиданно вскочил Геббельс и  закричал  тонким  писклявым
голосом:
     --  Эта  жирная  свинья  ничего  не  может делать! Он даже
собственную секретаршу упустил!
     Борман покраснел.
     Штирлиц спокойно встал, достал из левого кармана кастет  и
вмазал  Геббельсу  по  физиономии  и  по почкам. Шеф пропаганды
свалился под стол и на него уже никто не  обращал  внимания,  а
Борман,  в благодарность, заказал для Штирлица еще одну бутылку
водки и банку тушенки.
     Прошло тридцать минут и в кабачок нагрянули  Шелленберг  c
Холтофом.
     -- Ну как? -- спросил Мюллер голосом коровы, не кормленной
третьи сутки.
     -- Глухо, -- ответил Шелленберг голосом Мюллера.
     -- Глухо, -- подтвердил Холтоф, подражая Шелленбергу.
     Борман  не  выдержал  и несчастный Холтоф получил страшной
силы удар по голове бутылкой французского коньяка.
     --  Разгильдяи!  --  c  раздражением   в   голосе   сказал
рейхсляйтер.  -- Если к вечеру вы не найдете мою любимую Анхен,
к утру вы будете в казематах Мюллера, в местах, где  воняют  не
только носки!
     --  Успокойся,  Мартин, -- потирая руки, пробубнил в доску
пьяный Мюллер. -- За это дело теперь возьмется Штирлиц.  Вы  же
прекрасно знаете, что он прославлен у нас логикой и усердием.
     -- Будем надеяться.



     "Юстас -- Алексу.
     Гитлер доверил мне найти пропавшую секретаршу Бормана (она
же моя   связная  c  Центром).  Приступая  к  этому  серьезному
заданию,  прошу  дополнительных  санкций   Центра   на   особые
полномочия  в  обращении  c  Катериной,  которая  оставила свой
боевой пост в трудную для нашей Родины минуту.
     Юстас".
     Штирлиц передавал эту шифровку третий раз. Ответа не было.
"Уснули они там что ли? -- думал он. -- Ведь сегодня далеко  не
пятница!"   И  только  поздно  ночью  он  услышал  долгожданные
позывные. Диктор говорил их  четким  и  ровным  голосом,  смысл
которого понимал только он -- Юстас.
     "Алекс -- Юстасу.
     Юстас,  вы  --  осел.  Козлова  никуда  не  пропадала. Она
получила новое задание. Попробуйте связаться c ней через нашего
нового, присланного к вам агента.  Оставьте  в  покое  придурка
Гитлера. У нас для вас есть новое задание.
     По   нашим  сведениям  среди  высших  руководителей  Рейха
ведутся подлые разговоры  о  поставке  в  CCCP  крупной  партии
шнапса. Вам необходимо выяснить:
     1. Являются ли данные сведения -- дезинформацией;
     2.  Если  это  не  дезинформация,  выяснить, кто именно из
высших бонс ведет двойную игру c Москвой  и  водкой,  т.  e.  c
шнапсом;
     3. Наказать виновных.
     Кроме этого, верните документы, пропавшие из сейфа Гитлера
-- люди волнуются...
     Алекс".
     Задание,  полученное  Штирлицем  из  Центра было сложным и
необычным. Сложным -- потому что он точно знал, что информацией
о такой крупной партии шнапса может владеть только Геббельс  --
истинный знаток выпивки и украинской горилки; выходить же c ним
на  контакт  означало  --  провал, так как после "Трех поросят"
Геббельс совершенно перестал c ним разговаривать. Необычным  --
потому,  что  Штирлиц  ненавидел  шнапс (это знали и в Центре).
Штирлица сильно удивил, тот факт, что именно ему было  поручено
такое  секретное  задание. И все эти обстоятельства, c которыми
можно  было  бы  смириться  осенью  сорок  первого,  совершенно
выбивали его из сил весной сорок пятого, когда ему было глубоко
наплевать на все задания.
     --  Они  что,  свихнулись  там, что ли? -- сурово произнес
Максим Максимович. -- Ведь сейчас весна сорок пятого!
     Кроме этого, Штирлица не на шутку встревожило,  что  Анхен
тоже   получила  задание,  информацию  о  котором  Штирлицу  не
сообщили. "Стерва! -- подумал он. -- Как она  могла?  Продаться
этой  жирной  свинье! Убью!" Мысли не покидали его всю ночь. Но
утром, решив, что задание Центра важнее сексуальных инстинктов,
Штирлиц настроил рацию для вызова нового связного.
     Шла весна сорок пятого...



     Вечером Геббельс получил письмо следующего содержания:
     Мой друг!
     Я вчера была в театре, где впервые  увидела  Вас!  В  этом
письме  я  не  в  силах  передать  Вам  все мои чувства любви и
нежности, впитавшиеся в мою душу  после  Вашего  выступления  в
театре.  Ваш нежный голос проник в меня до такой степени, что я
готова  встретиться   c   Вами   через   неделю   в   17.00   у
Бранденбургских           ворот           возле          здания
"Берлинжилстройпроектсантехканализация"  и  передать  Вам   мою
любовь.
     Искренне Ваша Марта Зюгерс.
     Марта  Зюгерс  (она  же  Мария  Сукина) была новой связной
Штирлица.  Разведчик  не  нашел  другого  способа  связаться  c
Геббельсом,  как  написать ему это письмо. Это было рискованным
шагом, так как Марта была c Украины,  и  Геббельс  мог  бы  это
пронюхать  в  любой  момент.  Последствия  всего этого Штирлицу
представлялись довольно ужасными. Штирлиц понимал, что  был  на
грани  провала. Делу мог помочь только Мартин Борман, c которым
у Штирлица были хорошие  отношения.  И  полковник  Исаев  решил
записаться на прием к Борману, предварительно написав следующее
письмо:
     Дорогой партайгеноссе!
     Мне  стало известно, из источников близких к журналистским
третьих стран, что за нашей  спиной  ведется  двойная  игра:  в
Россию  собираются  поставить  крупную  партию  шнапса.  В этой
авантюре, в этом грязном деле участвуют  представители  высшего
командования,  а также лица, известные не только мне, но и Вам,
что меня, как офицера Рейха и патриота Германии,  не  может  не
волновать.  Прошу  помощи  для  обезвреживания  врагов  Рейха и
нации.
     Штандартенфюрер CC, Ваш Штирлиц.
     Борман был удивлен, что  Штирлиц  не  ворвался  к  нему  в
кабинет, как это он обычно делал, а записался на прием, как это
делают  все  честные  немецкие  граждане.  "Значит,  -- подумал
Борман, --  дело  серьезное"  Но  так  как  Борман  был  мелким
пакостником,  он  решил  продержать  Штирлица  в приемной ровно
столько, сколько  не  мог  бы  выдержать  даже  Кальтенбруннер.
Последствия  этого  не заставили себя ждать: взбешенный Штирлиц
выбил дверь и голосом загнанного зверя прохрипел:
     -- Господин рейхсляйтер! Я не  могу  больше,  как  свинья,
ждать пока вы соизволите пообщаться c моей персоной, в то время
когда за нашей спиной идет двойная игра!
     --  Успокойтесь,  штандартенфюрер, прошу вас, садитесь, --
спокойно сказал Борман. -- Что вы имеете в  виду  под  "двойной
игрой"?
     Штирлиц  привычным  жестом  смахнул со стула кнопки, сел и
положил на стол папку c письмом.
     -- Что это? -- спросил мелкий пакостник.
     -- Прочитай, узнаешь! -- грубо ответил Штирлиц.
     Борман открыл папку и принялся за чтение письма. Читал  он
долго...   Долго,   то  ли  от  того,  что  не  понимал  смысла
написанного, то ли для того, чтобы подольше помутузить Штирлица
c ожиданием ответа.
     Прошел час. Борман читал.
     Прошло два часа. Борман читал. Штирлиц полез в  карман  за
кастетом.
     Прошло  два  c  половиной  часа.  Борман, синий от ударов,
хрипя и проклиная все на свете, лежал под столом,  не  в  силах
подняться и вызвать охрану.



     После  неудачной аудиенции c Борманом, Штирлиц решил пойти
к Гитлеру. Письмо, как и в прошлый раз,  он  решил  не  писать,
считая, что Гитлер и без письма поймет, где двойная игра, а где
партия шнапса.
     ...Поздно  ночью,  когда в бункере Гитлера в очередной раз
прорвало канализацию, а Ева Браун испытывала блаженство от  чар
любви  c Геббельсом, и Геринг в третий раз слушал магнитофонную
запись концерта ансамбля песни и пляски вооруженных  сил  CCCP,
появился  неотразимый  Штирлиц.  Сдав  дежурному  два  автомата
Калашникова, армейский пулемет и две гранаты, он зашел в бункер
Гитлера.
     --  Разрешите,  мой  фюрер?  --  спросил  Штирлиц  голосом
преданной собаки.
     --  А,  Исаев!  Проходи!  --  радостно  заморгал  глазками
Гитлер. -- Максимыч! Какими судьбами?!
     Ни один мускул не дрогнул на  лице  легендарного  русского
разведчика  и,  лишь  машинально,  его  крепкая  рука полезла в
карман за кастетом. Гитлер это заметил и успел предупредить:
     -- Оставьте ваши выходки для Геббельса, штандартенфюрер!
     -- Прошу прощения, мой фюрер,  но  я  как  раз  по  поводу
Геббельса.   Эта   скотина   ведет   двойную  игру  и  пытается
переправить крупную партию шнапса в Россию.
     -- Что это за бред, господин  Исаев?!  Объяснитесь!  Какой
еще шнапс?
     --  Мой  фюрер, это не бред. Информация, которую я получил
по  хорошо  проверенным  каналам,  не  может  быть  подвергнута
никакому  сомнению,  даже  вашему, дорогой Адольф! -- и Штирлиц
вытянулся по стойке "смирно".
     Гнев Гитлера превзошел все границы:
     -- Какое ты, русская свинья, имеешь  право  называть  меня
"Дорогой  Адольф..."?! Это позволено только моей любимой Евочке
Браун!
     -- Вы -- слепец,  мой  фюрер.  Ваша  Ева  сейчас  в  одной
постели c вашим любимчиком Геббельсом!
     -- Молчать! Я вам запрещаю говорить, слышите, запрещаю! --
прохрипел Гитлер, рыгая на Штирлица пену.
     Прошло   десять   минут,  Гитлер  вызвал  своего  любимого
адъютанта и они вместе со Штирлицем направились  в  апартаменты
Евы Браун.
     28 февраля 1945 года
     (23 часа 17 минут)
     Штирлиц ударом левой ноги вышиб дверь в спальню Евы Браун,
которая спала в объятиях тощего Геббельса. Увидев своего милого
Адольфа, она была удивлена, что он ворвался к ней без стука:
     -- Мог бы и постучаться.
     -- И ты смеешь мне такое говорить?
     -- А что, собственно, такое произошло?
     -- Молчать! Взять его! -- показывая на Геббельса, закричал
Гитлер.
     Адъютант  Гитлера,  видя  как  беспокоен  его шеф, ласково
лизнул щечку фюрера и тихо прошептал:
     -- Дорогая, ну стоит ли волновать себя! Это  все  пустяки!
Главное -- наша любовь вечна!
     Натренированные  уши  Штирлица  услышали  это  и советский
разведчик был не на шутку смущен.
     -- Так! -- уже более спокойно сказал Гитлер.
     Штирлиц все понял. Достав из правого кармана свой  любимый
кастет,  он  привел несчастного доктора в чувства, напоминающие
предсмертные  судороги,  надел  на  свою  жертву  наручники   и
совершенно  голого  потащил  по  темным  коридорам  бункера  по
направлению, которое было известно лишь Штирлицу и Мюллеру...



     В застенках Гестапо, в камере нижнего  яруса  третий  день
шла  пытка носками. Несчастная жертва в виде доктора Геббельса,
связанная  по  рукам  и  ногам,  нюхала  старые,  грубые  носки
Штирлица и Мюллера. Мюллер, мастер своего дела, был неотразим:
     -- Кто из твоих сослуживцев участвовал в операции "Шнапс"?
Кто подстрекал  Даллеса и английских свиней к переправке партии
в Россию? Отвечай, сволочь! -- кричал Мюллер, подставляя  носки
к Геббельсу.
     Геббельс  молчал. Не помогал и любимый кастет Штирлица. Не
помогали  и  портянки  Гитлера,  одолженные  у  него  накануне.
Геббельс был несгибаем:
     -- Я люблю любимого фюрера! Я был всегда предан ему.
     Внезапно в камере появился Гитлер. Зажав нос, он подошел к
Геббельсу,   посмотрев   на   него   c  полным  равнодушием  и,
обернувшись к Штирлицу, спросил:
     -- Ну что, Максимыч?
     -- Молчит.
     -- Молчит, -- подтвердил Мюллер.
     -- А мои портянки? -- спросил Гитлер.
     -- Не помогают, мой фюрер, -- c сожалением в голосе сказал
Штирлиц.
     Гитлер устало посмотрел на Штирлица, перекинул  взгляд  на
Мюллера и, плюнув в лицо Геббельса, спокойно произнес:
     --  Хорошо,  развяжите  его,  мы  его заставим заговорить.
Максимыч, он  поступает  в  ваше  распоряжение.  Разбудите  его
совесть!  Объясните  ему, что нехорошо торговать шнапсом, когда
нам самим нечего пить!
     -- Слушаюсь, мой фюрер! -- протараторил Штирлиц.
     Гитлер ушел. За ним ушел Мюллер. В камере остались Штирлиц
и Геббельс. И тут Геббельс не выдержал:
     -- Мой фюрер! Я все скажу,  только  уберите  от  меня  эту
русскую свинью!
     Нервы стойкого разведчика не выдержали. Он достал кастет и
принялся  избивать  отца немецкой пропаганды и агитации c такой
силой, что его крики были услышаны Мюллером и Гитлером, которые
быстро вернулись в камеру.
     -- Господин  Исаев,  прекратите!  --  заорал  запыхавшийся
Гитлер. -- Я вам предоставил его не для мордобития.
     -- Но мой фюрер?..
     -- Молчать!
     Геббельс  со  слезами на глазах подполз к фюреру и голосом
забитого козленка заблеял:
     -- Мой фюрер, я во всем сознаюсь!  Я  все,  все  скажу!  В
операции  "Шнапс"  участвовал  бригаденфюрер Шелленберг и некто
пастор Шлаг. Клянусь родной Украиной -- это правда!
     -- Клево! -- обрадовался Штирлиц.
     Гитлер заморгал глазками, поднял несчастного  Геббельса  c
заплеванного пола, поцеловал его в щечку и тихо сказал:
     --  Вы всегда были преданы мне, мой друг. Я прощаю вас, --
и, подумав, добавил: -- Но только за операцию "Шнапс"! За  ваши
любовные  похождения  c  Евочкой,  вы  еще  ответите мне и всей
Германии!



     В бункере Гитлера  после  очередного  прорыва  канализации
проходило   важное   совещание.   Обсуждалось  два  вопроса:  о
безалаберном  отношении  к   своим   обязанностям   сантехников
рейхсканцелярии  и  алкогольном заговоре против фюрера и нации.
На совещании присутствовали: штандартенфюрер  CC  фон  Штирлиц,
группенфюрер  CC Мюллер, генерал Канарис, переодетые в немецкую
форму русские, английские и  американские  разведчики,  Гитлер,
Гиммлер,  Борман, стенографистки, другие официальные и случайно
зашедшие лица.  Кроме  этого,  на  совещание  были  приглашены:
пастор Шлаг, Шелленберг, Ева Браун, Марта Зюгерс, провинившиеся
сантехники.
     Гитлер  был  в  бешенстве.  Три стенографистки не успевали
записывать его пространственную речь:
     -- В то время, когда Германия переживает тяжелые дни, а  в
моем бункере чуть ли не каждый день рвет канализацию, среди нас
отыскиваются   алкоголики,   отказывающиеся  думать  о  трезвых
мыслях, рождающихся в умной голове великого фюрера для спасения
бункера и нации... В то время, когда я всего себя отдаю народу,
находятся двурушники в виде небезызвестного доктора  Геббельса,
пытавшегося  переправить  в Россию партию шнапса за рубли. Мало
этого, нашлись дегенераты, готовые помочь этому грязному  делу.
Валютчики и спекулянты! Разгильдяи и бездельники! У меня больше
нет  слов  для  названия  такого  рода предателей! Но благодаря
пытке носками и штандартенфюреру CC полковнику Исае... то есть,
я  хотел  сказать,  Штирлицу,  заговор  был   раскрыт!   Доктор
Геббельс,  как  вы  могли,  батенька,  дойти  до такого? Что вы
думали в тот момент когда  вашими  поступками  руководила  рука
Москвы? И это после нашей многолетней дружбы!
     --  Мой  фюрер, -- рыдал Геббельс, -- этого больше никогда
не повторится!
     -- А вы,  грязные  свиньи,  --  продолжал  Адольф  Гитлер,
подходя  к Шелленбергу и пастору Шлагу. -- Как вы могли предать
родного фюрера, до какой же это степени надо докатиться,  чтобы
стать  такими  дегенератами  как  вы?  Вы,  подлые твари, стали
прислужниками поганых вражеских разведок...
     В углу, где стояли переодетые разведчики, послышался ропот
возмущения и недовольства,  даже  Штирлиц  нахмурил  брови,  но
сдержал себя и не полез за кастетом.
     Гитлер  понял,  что переусердствовал и попытался исправить
создавшуюся ситуацию:
     -- Прошу прощения, -- пролепетал он, --  я  хотел  сказать
"врагов нацизма и Рейха".
     Наконец  очередь  дошла  до сантехников. Увидев их, Гитлер
был взбешен до крайности, не помог даже его любимый адъютант:
     -- До каких пор в моем  бункере  будет  вонять  городскими
помоями?  Твари!  Твари  и  разгильдяи!  -- орал глава Третьего
Рейха!
     Его прервал Штирлиц:
     --  Мой  фюрер,  позвольте  попросить  вас  передать  этих
подонков в мое распоряжение, я научу их ремонтировать не только
японские унитазы!
     -- Если это не повредит нашей канализации...
     --  Смею  уверить  вас,  что  хуже  вонять  не  будет!  --
прокричал Штирлиц и вытянулся по стойке "смирно".
     -- Я доверяю вам, мой друг, -- спокойно  сказал  Гитлер  и
нежно, по отечески, похлопал Штирлица по щеке.



     В    Берлинском    жилищно-коммунальном    управлении   Ди
Штиллештрасского района был переполох.  В  управление  нагрянул
штандартенфюрер   CC  фон  Штирлиц.  C  собою  он  привез  роту
эсэсовцев и, скованных наручниками, провинившихся  сантехников.
Начальник  управления  Барбара Крайн была не на шутку напугана:
Штирлиц зверствовал как мог, его ярости не было предела.
     -- Вонючие фашистские свиньи, -- орал  он.  --  В  бункере
из-за    вашей   безалаберности   скоро   придется   ходить   в
противогазах. Я вас научу чистить сортиры...
     --  Но,  господин  Штирлиц...  --  пыталась  оправдываться
Барбара Крайн, от которой несло конским навозом.
     --  Молчать!  -- перебил ее Штирлиц. -- Ты, девочка, видно
не понимаешь,  c  кем  имеешь  дело?!  --  и  Штирлиц,  как  бы
подкрепляя свои слова конкретными действиями, принялся избивать
несчастных сантехников.
     Прошел час. Штирлиц устал и решил отдохнуть.
     -- Барбара, принесите мне кофе.
     --  Кофе  нет, но есть отличный грузинский чай! Фрау Анхен
привезла нам c фронта отличный чай!
     Штирлиц подумал, что  он  уже  когда-то  слышал  это  имя.
Память  разведчика  была  на пределе. Но он не стал поддаваться
первым чувствам и деликатно спросил:
     -- Послушайте, как вас там... Барбара, а  какое  настоящее
имя этой Анхен? Может Катя Козлова?
     --  Простите,  господин штандартенфюрер, не могу знать! --
прочеканила  Барбара.  --  Она  у  нас  работает  недавно.  Но,
впрочем, она скоро появится и, думаю, вы сами у нее спросите.
     Штирлиц  лениво  взглянул на Барбару, опустил свой суровый
взгляд на ее прелестные ножки и по-русски сказал:
     -- Изнасиловать бы тебя, крошка, но под двести семнадцатую
можно залететь.
     --  Простите,  я  не  понимаю!  --  промычала,  испуганная
Барбара, прекрасно поняв Штирлица.
     -- Тем хуже для тебя!
     Штирлиц  решил  подождать,  тем  более времени у него было
предостаточно, так как сантехники еще не очухались, да и сам он
устал и решил поспать.
     -- Барбара, разбудите меня когда появится ваша Анхен,  она
меня очень интересует... -- зевая пробубнил Штирлиц и уснул.
     А   была   весна   и   за  окном  управления  стояла  рота
эсэсовцев...
     Штирлиц проснулся и увидел глаза -- это были глаза любимой
Катюши.
     -- Любовь моя! -- прошептала она.
     -- Солнце мое! -- прошептал Штирлиц.
     -- Как я долго тебя не видела!
     -- Наверное, целую вечность!
     -- Любимый мой, люби меня! Я принадлежу только тебе!
     И Штирлиц забыл все: и толстую  свинью  Бормана,  и  новое
секретное  задание  Центра,  и  придурка  Геббельса,  и Барбару
Крайн, подслушивающую под дверью.
     "На каком это они языке трепятся?" -- подумала Барбара.
     "Что это за тварь там подслушивает под дверью?" -- подумал
Штирлиц и выстрелил в дверь: пуля прошла насквозь и  угодила  в
нежное,  молодое,  нацистское  сердце  Барбары,  которая успела
прошептать:
     -- На русском! -- и скончалась в предсмертных судорогах.
     -- Не обращай внимания! -- сказал Штирлиц,  целуя  Катюшу.
--  И  легендарные  разведчики  отдали  себя  в  чары волшебной
любви...



     Йозеф  Геббельс  пришел  к   Бранденбургским   воротам   в
назначенный  день,  ровно  в  17.00.  Прошло  полчаса. Марта не
появлялась.
     "Шо  це  такэ?!  Письмо   написано   человеком,   который,
чувствуется,   не  обманывает!"  --  думал  он,  вспоминая  все
хвалебные в свой адрес слова и эпитеты.
     И  только  через  час  он  увидел  направляющуюся  к  нему
девушку.
     "Ничего!" -- подумал Геббельс, глядя на Марту.
     "Ну,  и  придурок!"  --  подумала  Мария  Сукина, глядя на
великого доктора Германии, а вслух сказала:
     -- Хайль! Это я писала письмо.
     -- Дорогая моя! Ну, сколько же можно ждать?!
     -- Прости меня и заткнись! -- сухо оборвала она его.
     Подхватив Марту за руку, Геббельс повел  ее  в  кино.  Шла
картина  "Девушка  моей  мечты". Геббельсу этот фильм ужасно не
нравился. Но, что  не  сделаешь  ради  любимой  девушки!  И  он
терпел...


     К  утру  на  столе  Гиммлера  лежали фотографии со сценами
"любовных" встреч.
     Гиммлер c Шелленбергом  потирали  руки.  Они  были  готовы
растоптать бывшего компаньона, не брезгуя никакими средствами.
     -- Я представляю лицо фюрера в момент, когда он увидит эту
кинопленку,  --  то  и  дело повторял Шелленберг. -- Наш доктор
теперь за все поплатится! Скотина!
     -- Послушайте, Шелленберг, но вы же,  и  только  вы,  были
автором   операции   "Шнапс",   --  орал  Гиммлер.  --  И  если
расследование зайдет далеко, то дело может дойти и до  меня!  А
это, вы сами понимаете -- стыд и позор!
     -- У меня есть надежное прикрытие.
     -- Что вы имеете ввиду?
     --  Я  продумал  все.  Поставкой шнапса в Россию занимался
генерал Вольф, не так ли?! Он и сейчас прорабатывает все детали
этой  операции  c  американцами,  совершенно  не  подозревая  о
случившемся  провале.  Это  первое...  Второе. Через специально
подобранных  подставных   лиц   продуманы   каналы   прикрытия;
последнее   доверено   Штирлицу,   который,  в  соответствии  c
задуманным планом, выводит Шлага на связь c  наиболее  крупными
швейцарскими  ликероводочными  комбинатами... И, наконец, самое
главное, если операция "Шнапс" -- провалена ("Геббельс, конечно
же,  трус  и  подлый  предатель!"  --  подумал  Шелленберг)  и,
извиняюсь,  придурок Геббельс вышел из игры, поставим в Россию,
например, армянский коньяк, цистерны c которым давно  стоят  на
границе   Швейцарии   c   Германией  и  ждут  своих  российских
потребителей.
     -- Это безумие, Шелленберг!
     -- Рейхсфюрер, нашим алиби будет являться  генерал  Вольф,
который,  в  случае  необходимости,  выйдет из игры также как и
доктор Геббельс...
     --  Ваше  алиби,  ваше...  --  оборвал  его  Гиммлер.   --
Неутомимый  подхалим  вытянулся  по стойке смирно, давая понять
любимому  шефу  свое  бескомпромиссное   согласие.   Рейхсфюрер
заметил это и не поленился похвалить своего любимчика:
     -- Молодец!
     "Молодец  -- в смысле "дурак"!" -- предположил Шелленберг,
а вслух прочеканил: -- Рейхсфюрер, ради вас -- хоть в Сибирь!
     -- Будет тебе еще Сибирь...
     Неожиданно открылась дверь и в кабинет вбежал Штирлиц.
     -- Рейхсфюрер! -- задыхаясь, заорал  он.  --  Можете  меня
считать  сумасшедшим,  но  c  сегодняшнего  утра -- мы все "под
колпаком" у Мюллера! Вы, надеюсь, знаете  что  это  такое?!  --
Штирлиц сделал особо шпионское выражение лица.
     -- Что все это значит, господин Штирлиц?! -- прямо глядя в
честные глаза Штирлица, заорал испуганный Гиммлер.
     --  Объяснитесь!  --  подхватил  подхалим  первой  гильдии
Шелленберг.
     -- Я сегодня узнал от Кальтенбруннера о том,  что  Мюллер,
негласно,   снимает   отпечатки  пальцев  со  всех  сотрудников
аппаратов СД и Гестапо. Дорогой рейхсфюрер, что-то  затевается!
-- шепотом пробубнил Штирлиц.
     -- Но почему же эта полицейская ищейка не сообщила об этом
мне? -- c удивлением прошипел Гиммлер.
     -- Этого я не могу знать! -- устало промолвил Штирлиц.
     --  Шелленберг,  а  что  вы  думаете  по  этому поводу? --
спросил Гиммлер, пытаясь хоть как-то решить идиотскую проблему.
     -- Я думаю, -- c умным видом начал Шелленберг,  --  что  в
этом  деле  может  быть замешан только Геринг, так как Геббельс
вышел из игры, фюреру не до этого -- у него проблемы в семейной
жизни, а Борман занят своей пропавшей секретаршей.
     Штирлиц загадочно улыбнулся.
     -- Кроме этого,  --  продолжал  Шелленберг,  --  только  у
Геринга  очень хорошие связи c Мюллером. Вы конечно же помните,
господа, что именно Геринг в 1942 году достал Мюллеру  открытку
на  "Мерседес"  по цене, над которой можно было бы долго ржать,
так как по тем временам это было смехотворно дешево.
     Наступило   молчание.   Гиммлер   и    Штирлиц    пытались
анализировать  все  то,  что  сказал великий подхалим Германии.
Штирлиц думал о том, что и в самом деле, Борману  в  это  время
было  не  до  мелких  пакостей.  А  у фюрера -- разборки c Евой
Браун. Значит, вполне логично допустить тот  факт,  что  именно
Герингу  могла  в  голову  прийти такая дурацкая мысль. Штирлиц
также знал,  что  у  Шелленберга  имеются  серьезные  основания
недолюбливать  Геринга,  так  как  последний,  незадолго до Дня
рождения фюрера, не достал Шелленбергу китайский гарнитур, хотя
и пообещал. "Поэтому, -- думал Штирлиц,  --  если  подходить  к
делу  c  другого  конца,  то  вполне возможно предположить, что
отпечатки  снимаются  для  выявления   русского   резидента   в
аппаратах  СД  и Гестапо. И, кроме того, удивление на этих двух
гнусных рожах не что иное, как подделка, если не у Шелленберга,
то у Гиммлера -- точно!" И Штирлиц решил  пощупать  за  "жабры"
эту скользкую очкастую рыбку:
     -- Рейхсфюрер, у меня другая точка зрения!
     -- Другая? Какая же? -- загадочно улыбнулся Гиммлер.
     И  по этой улыбке подлеца и негодяя, Штирлиц понял, что он
был прав. "Да, они хотят  вывести  на  "чистую  воду"  русского
резидента!" -- подумал Штирлиц и шепотом ответил:
     --  Я  думаю,  что  Геринг  и Борман задумали это вместе и
пытаются найти след сбежавшей секретарши.
     -- Но не  в  Гестапо  же?!  --  хором  заорали  Гиммлер  и
Шелленберг.
     --  Рейхсфюрер,  дело  очень  тонкое.  У  Бормана есть все
основания считать меня главным похитителем его секретарши,  так
как  именно  я  ее  ему  привел. Это знает и Мюллер. Поэтому то
Борман и  доверил  это  дело  провести  Герингу,  а  Геринг  --
Мюллеру,    как    своему    старому    дружку.    Мюллер   же,
рассказалКальтенбруннеру, у которого я только что был.
     -- Но почему он вам раскрыл  карты?  --  спокойно  спросил
Гиммлер.
     --  Очень  просто,  рейхсфюрер.  Когда  я  зашел  к нему в
кабинет, то первое, что я  увидел  это  колбасу  и  "анисовую",
которые   пожиралКальтенбруннер.  Я  спросил  у  него  вежливо:
"Послушайте вы, слизняк из детской песочницы!  Где  вы  достали
"анисовую",   в  то  время  когда  вся  Германия  страдает  без
выпивки?!" Вместо  ответа,  он  вылил  мне  в  лицо  содержимое
стакана  (именно  тогда  я понял, что он лумзал "анисовую"). Я,
как вы сами  понимаете,  не  выдержал  и  достал  свой  любимый
кастет...  Что  было  дальше,  вы,  наверное,  догадываетесь...
Рейхсфюрер, простите меня, но  я  выбил  ранее  сказанные  мною
сведения отКальтенбруннера!
     -- Вы -- идиот, Исаев! -- заорал Гиммлер.
     --  Дорогой  Штирлиц,  за  вашу  карьеру я больше не дам и
ломанного гроша! -- заскалил зубы Шелленберг и получил  по  ним
от    Штирлица    тем    же   кастетом,   каким   был   зверски
избитКальтенбруннер.
     -- Прекратите распускать руки! -- заорал Гиммлер.
     -- Извините меня, дорогой рейхсфюрер, но я не сдержался...
-- убирая кастет проговорил Штирлиц.
     -- Значит, вы думаете, -- не обращая внимания на стонущего
Шелленберга, продолжал Гиммлер, -- что все исходит от Бормана?
     -- Несомненно, рейхсфюрер! От  этой  жирной  свиньи,  сами
понимаете, можно ожидать любую гадость! -- прочеканил Штирлиц и
коечего добавил в адрес Бормана, далеко не на немецком языке.
     В   углу   послышались  стоны,  приходившего  в  сознание,
Шелленберга. Гиммлер, c абсолютным безразличием,  посмотрел  на
него,  поднял вверх указательный палец правой руки и, махая им,
загадочно прошептал:
     -- Господа!  Не  дадим  жирным  свиньям  делать  мелкие  и
крупные пакости в моем аппарате! Действуйте, Штирлиц!
     Штирлиц  вышел.  Шелленберг,  увидев это, уже вдогонку ему
крикнул:
     -- Грязная, русская свинья!
     Штирлиц, на его счастье, не слышал этого -- Штирлиц  несся
по  коридорам  Гестапо  к  телефонам  правительственной  связи.
Штирлиц искал мира c Борманом...



     В  пункте  правительственной  связи  был  бардак.  Молодые
офицеры CC в очередной раз отмечали День рождения Красной армии
и Военно-морского флота. Телефоны, сделанные из слоновой кости,
были замызганы тушенкой и остатками от рыбных консервов. В углу
валялся  седой  лейтенант,  рыгающий на портрет фюрера, который
уже давно слетел со стены  и  лежал  на  полу.  Небритый  майор
сморкался  на  один  из  пультов  управления  связи  c бункером
Гитлера.  Три  офицера,  ни  на  кого  не   обращая   внимания,
соревновались  в  плевках  по  портрету Гиммлера, в результате,
вместо  изображения   строгой   физиономии   отца   полицейских
Германии,  виднелось  грязное,  свисающее  пятно,  от  которого
тошнило.
     Штирлиц сделал вид, что случайно, заглянул в комнату.
     -- Это что за  свинство?!  --  заорал  он  и  достал  свой
любимый кастет.
     Когда  все  офицеры  были  вышвырнуты,  Штирлиц связался c
Борманом:
     -- Послушай, Борман, давай мириться?!
     -- Кто это? -- пробурчал Борман.
     -- Кто? Кто -- идиот? Твой друг и соратник по  борьбе!  --
возмутился Штирлиц.
     -- Какой еще соратник?
     -- Борман, хватит притворяться!
     -- Молодой человек, положите трубку и не мешайте работать.
Здесь -- Рейх, а не Гавайские острова!
     -- Борман, это же я -- Штирлиц!
     -- Штирлиц?! -- удивился партайгеноссе.
     -- Да ты что? Пьяный что ли?
     -- А-а! Штирлиц! Штирлиц -- ты скотина и русский шпион!
     -- Ну, вот -- узнал, наконец-таки! Борман, давай мириться?
     -- А ты больше не будешь драться?
     -- Больше не буду!
     -- Ну, тогда давай!
     -- Борман, -- заговорщески начал Штирлиц. -- У меня есть к
тебе дело. Ты хочешь получить назад свою секретаршу?
     -- Анхен?
     -- Анхен, Анхен...
     --  Конечно  же  хочу! А где она? -- причмокивая в трубку,
спросил Борман.
     -- Жду тебя сегодня в 23.00 у Рейхстага, -- вместо  ответа
сказал Штирлиц.
     -- Но, это же поздно!
     --  Ничего, ради Анхен -- не поспишь! -- Обрезал Штирлиц и
положил трубку.



     Когда  Мюллер  сверял  отпечатки   пальцев   на   стакане,
оставленном Штирлицем после попойки в кабачке "Три поросенка" c
отпечатками  на  русской  рации,  недавно  найденной на помойке
возле здания Рейхстага, его поразило их сходство. "Вот тебе,  и
друг детства!" -- подумал Мюллер и вызвал своего адъютанта.
     --  Немедленно роту солдат на квартиру Штирлица! -- нервно
проговорил Мюллер.
     -- Простите, я не ослышался? На квартиру  штандартенфюрера
Исае... то есть Штирлица?
     -- Да, да, осел! Прочисти уши! Немедленно его арестовать!
     -- Слушаюсь, группенфюрер!
     Мюллер  потирал руки. "Ну вот, теперь он никуда не уйдет!"
-- радостно подумал он.
     А Штирлиц в это  время  вместе  c  Борманом  ехал  в  "Три
поросенка".  Друзья  решили  пропустить  по стаканчику шнапса и
отметить заключенную сделку: Штирлиц передавал Борману Анхен, а
Борман в свою очередь --  карту  c  указанием  мест  дислокации
цистерн  со шнапсом и армянским коньяком на границе Германии со
Швейцарией.
     Подъехав к кабачку, друзья увидели Анхен, стоявшую у входа
и, видимо, давно ожидавшую их. Радости Бормана не было предела:
     -- Анхен, как я долго ждал вас! --  вскричал  рейхсляйтер,
прижимая к себе русскую разведчицу.
     Штирлиц  видел это. Ревность взяла верх над Штирлицем и он
прошипел:
     -- Партайгеноссе, будьте добры, документики!
     -- Они в машине,  в  бардачке,  --  прогнусавил  Борман  и
пригласил Анхен в кабачок.
     Штирлиц   вытащил   документы,   на   всякий   случай,  их
перефотографировал, завел авто, и вскоре подъехал к  одному  из
городских  телефонных  автоматов. Новое послание Центру на этот
раз было сформулировано в форме отчета:
     "Юстас -- Алексу.
     Ваше задание выполнено.
     Операция  "Шнапс"  провалена.  Виновные   наказаны   (Была
проведена пытка носками, и не только...)
     Документы, взятые в сейфе Гитлера, возвращены.
     Отправляю   вам  карту  дислокации  спиртных  напитков  на
территориях вражеских государств.
     Жду вашего нового задания.
     Юстас".
     Ответ, как ни странно, пришел быстро:
     "Алекс -- Юстасу
     Юстас, вы -- осел. Какого черта, вы  занимаетесь  розыском
дурацких карт, годных лишь сами знаете для чего...
     За выполненное задание награждаем вас почетной грамотой.
     Поручаем  вам  новое  задание. Используйте свое влияние на
фюрера для достижения следующих целей:
     1.  Выяснить,  куда  собирается  эвакуироваться   верхушка
Третьего Рейха в случае разгрома Берлина.
     2.  Выяснить, в каких банках и под чьими именами находится
золото партии (Бормана).
     PS!: За драку, учиненную в неком  кабачке,  объявляем  вам
строгий выговор c занесением в личное дело.
     Алекс".
     Прочитав шифровку, Штирлиц был возмущен до крайности:
     -- Это кто -- осел? -- орал он. -- Это я -- осел? До каких
пор они будут издеваться надо мной? Выговор! Да плевал я на ваш
выговор!  Они  сами не знают, чего хотят! Нет, сейчас далеко не
осень сорок первого!
     Штирлиц  решил  повести  машину  в  какое-нибудь  укромное
местечко,  где  бы он мог успокоиться и спокойно поразмышлять о
новом, "дурацком" задании  Центра,  и  вообще  о  нужности  его
работы весной сорок пятого, когда Анхен, наверняка, втюрилась в
Бормана.



     Штирлиц  стоял на берегу Одера и смотрел в даль. "Нет, это
не Волга", -- подумал он и вполголоса запел:
     Летят утки,
     Летят утки
     И два гу-у-ся...
     Вдруг он замолк,  увидев  недалеко  от  себя  толстенького
человечка,  сидевшего  у самой воды и строящего песочные замки.
Это удивило Штирлица, так как дул ветер и было ужасно  холодно.
Но  он удивился еще больше, когда, подойдя поближе, увидел, что
этот толстенький человечек был не кто иной как группенфюрер  CC
и глава Гестапо Мюллер.
     -- Группенфюрер, вы ли это?! -- спросил Штирлиц.
     Мюллер  от  неожиданности  подпрыгнул. Увидев Штирлица, он
покраснел, промямлил что-то невнятное,  собрал  кое-какие  свои
вещички, включая детский совочек, вскочил и бросился наутек.
     --  Эй,  послушайте!  Куда  вы?  --  бросил  ему  вдогонку
Штирлиц.
     Но  Мюллер  бежал  так  быстро,  что  Штирлиц   решил   не
преследовать его.
     "Чудеса!"  --  подумал  Штирлиц  и  направился  обратно  к
машине. Но завести ее он не смог. Разведчика сморила  усталость
и он решил поспать. Штирлиц знал, что через двенадцать часов он
проснется и начнет выполнять новое задание Центра.
     ...Прошло  двенадцать  часов.  Но  Штирлиц  спал.  Слишком
напряженными были последние дни.  И  даже  выработанная  годами
профессиональная  привычка  не  могла  пробудить его. Полковник
Исаев спал! Он спал и даже не знал, что именно  сейчас  поднято
на  ноги  все  Гестапо,  разыскивая его. Он спал и не знал, что
перекрыты все границы, а пограничникам разосланы  фотографии  c
его   рязанской   физиономией   и   пометкой   "Особо   опасный
преступник". Он спал и не мог предположить, что Мюллер именно в
эти минуты докладывает Гитлеру о  разоблачении  в  аппарате  CC
русского  резидента,  а  Шелленберг,  моя ноги Гиммлеру, грызет
себе ногти, получая по физиономии от своего шефа. Он спал и  не
видел, как Геббельс прыгает от радости и пьет, давно не первую,
бутылку  шнапса  за здоровье Сталина, а Борман отдает последние
распоряжения об устройстве русского резидента в одном из лучших
концлагерей Германии.
     В  Рейхе  Штирлица  ненавидели  все.  Мало  этого,  многие
догадывались  о  его, далеко не немецком, происхождении. Однако
этот факт, который давно бы привел  к  провалу  любого  другого
шпиона,  не  мешал полковнику Исаеву работать, отдыхать, любить
Анхен, постоянно втюриваться в Еву Браун,  ненавидеть  Гитлера,
жрать тушенку и успешно выполнять новые задания Центра.



     Геринг,  как  верно  просчитал  Штирлиц, был совершенно не
причастен к снятию отпечатков пальцев в аппаратах CC и Гестапо.
Он даже и не думал об этом. Геринг, который  давно  уже  понял,
что  война  проиграна, сидел у себя в кабинете и кормил русской
селедкой любимую собаку, облизывая свои нежные, корявые, жирные
пальчики. Несчастный Геринг,  которого  вчера  на  совещании  у
фюрера  мерзко  оскорбили,  думал о том кошмаре, ожидавшем его,
когда в Берлине начнет громыхать русская канонада. Геринг решил
спасаться. Он давно  предполагал,  что  Штирлиц  --  переодетый
русский  шпион. Более того, он точно знал, что не кто иной, как
полковник Исаев, может помочь  ему  спасти  свою  шкуру.  "Если
Штирлиц  -- русский резидент, -- размышлял Геринг, -- а русские
вот-вот будут в Берлине, то нет  ничего  проще,  как  вступить,
пока не поздно, в их чертову партию. Сейчас или никогда!! Война
проиграна.  Лучше быть коммунистом, а не собачкой на побегушках
у этого шизофреника".  И  он  решил  провести  совещание  среди
офицеров, которым особенно доверял.
     Когда  все  были  в сборе, он решил отложить в сторону все
нацистские словечки и без предисловий начал  проводить  первое,
среди офицеров такого ранга, партийное собрание:
     --   Товарищи!  --  все  были  ошарашены.  --  Да,  вы  не
ослышались -- то-ва-ри-щи! Сейчас, когда ясно, что Германия  со
всеми  ее  шизофрениками  и идиотами выходит из игры, а фанатик
Гитлер утратил свое влияние в народе, я не вижу другого выхода,
как сложить c себя всякие полномочия и вступить в нашу  родную,
ленинскую, народную партию!
     В кабинете, где проходило совещание, прошел шорох волнения
и недопонимания.  Некоторые  офицеры  тут  же  покончили  жизнь
самоубийством. Послышались робкие крики:
     -- Это... предательство!
     -- Я,  --  спокойно  продолжал  Геринг,  --  как  истинный
патриот,  и  в  душе  c  рождения коммунист, конечно же не могу
прямо заявить о своем выходе из игры. Но, мои дорогие  товарищи
и  друзья,  если  не  сегодня  --  завтра будет поздно. По моим
тайным  каналам  нам  стало  известно,  что  Борман  собирается
переправить   все   золото  партии  в  свои  надежные  банки  в
Швейцарии, -- послышались еще выстрелы и крики отчаяния. Геринг
был непробиваем: -- И нет никакой возможности воспрепятствовать
этому. Товарищи, Борман слишком глуп для бегства  из  Германии,
когда в нее войдут русские танки и слишком умен для того, чтобы
мы  могли его одурачить! Денег нет! Продолжать борьбу -- полная
бессмыслица! Быть верным идиоту и импотенту  фюреру  --  значит
стать  таким  же  как  он!  Бежать  из Рейха -- догонят и, мало
этого,  изуродуют  физиономию.  В   этой   ситуации   предлагаю
следующее.  Первое.  Связаться  со штандартенфюрером, простите,
товарищем Исаевым (только дурак его еще считает офицером CC  --
каждому  здравомыслящему  солдату  Германии  давно ясно, что он
никто иной, как  советский  шпион,  простите,  наш  товарищ  по
партии).  Второе.  По  моим  каналам,  из  Москвы были переданы
бланки заявлений для вступления в члены ВКП(б),  мы  размножили
их.  Я  думаю,  хватит  на  всех,  -- и, посмотрев на несколько
наповал убитых офицеров, добавил: -- И даже еще останется.  Да,
я  предлагаю  всем  вступить в ленинскую гвардию, чтобы хоть на
время спасти наши, давно никому ненужные, жизни.
     Речь Геринга  была  равносильна  ночному  кошмару.  Но  те
офицеры,  которые  решили  сохранить  себе жизнь, покорно взяли
бланки заявлений и принялись их заполнять. Среди них был и  сам
Геринг.  Когда  все  бланки  были  сданы, Геринг c важным видом
встал и, как на торжественных коммунистических собраниях, четко
проговорил:
     -- Товарищи! Поздравляю вас  со  вступлением  в  ленинскую
партию,  партию  мира  и  труда! Предлагаю выдвинуть в качестве
кандидатуры  на  пост  первого   секретаря   партийной   ячейки
нацистской  коммунистической  партии  труда  (НКПТ) себя. Будем
голосовать или как?
     Все офицеры хором ответили: "Или как!"
     -- Какие  будут  вопросы?  --  голосом  бюрократа  спросил
Геринг.
     Молоденький  офицер  поднял  руку,  встал и недвусмысленно
спросил:
     -- Товарищ Геринг, я насчет партийных  взносов.  Зарплата,
наверняка,  будет  маленькая,  а  платить,  как  я слышал, надо
рублями, а нашими марками обклеиваются городские  сортиры.  Как
быть?
     --  В  свое  время,  мы  подумаем  и об этом, -- пробурчал
Геринг, махнув на  всех  рукой,  давая  понять,  что  партийное
собрание окончено.
     После долгих, продолжительных аплодисментов, все разошлись
по домам.



     Прошло  двадцать  семь часов и Штирлиц проснулся. Ни о чем
не  подозревая,  он  поехал  к  Мюллеру.  Штирлиц   намеревался
получить   хоть   какие-нибудь   разъяснения  по  поводу  новых
увлечений группенфюрера, свидетелем которых  он  вчера  был  на
Одере.  "Старик  совсем  свихнулся, -- думал Штирлиц, закуривая
"Беломор" и заводя мотор".
     Подъезжая   к   зданию   Гестапо,   советский    разведчик
почувствовал  что-то  неладное,  так  как  за  ним,  явно, была
устроена слежка. Когда до Гестапо оставался всего один квартал,
Штирлиц остановил машину. Взглянув в зеркало, он понял, что  не
ошибся -- старенький "Москвич", преследовавший его, остановился
метрах  в  двадцати  от  его  новенького  "Мерседеса".  "Точно,
следят, -- подумал Штирлиц, выходя из машины  и  направляясь  к
"Москвичу", в котором сидели головорезы из подвалов Мюллера. --
Четверо!  --  сосчитал  Штирлиц  и  полез  в  карман за любимым
кастетом".
     Агенты  Мюллера,  которым   было   поручено   следить   за
Штирлицем,   не   на   шутку   перепугались,   так   как   лицо
штандартенфюрера  ясно  говорило  о  его,  далеко  не   мирных,
намерениях  и,  естественно,  бросились врассыпную. Штирлиц был
неотразим. И когда он догнал одну из своих жертв,  он  принялся
мутузить  ее  c  такой силой, что крики несчастного были слышны
даже в подвалах Мюллера, который незамедлительно  примчался  на
помощь своему сотруднику.
     --  Господин  Штирлиц,  -- запыхаясь проговорил Мюллер, --
прошу вас, оставьте его.
     Но Штирлиц был неумолим -- в ход пошли ноги.
     -- Штандартенфюрер, немедленно  прекратить!  На  вас  люди
смотрят!
     Штирлиц был непробиваем:
     --  Группенфюрер,  эта  скотина следила за мной! Я пытаюсь
выяснить, кто за этим, черт возьми, стоит!
     -- Это я ему приказал! -- сказал Мюллер, но  посмотрев  на
Штирлица, понял, что поторопился.
     Штирлиц прекратил избиение.
     -- Вы?
     -- Да, я.
     -- Ах ты, старый, жирный свинтус!
     И  Штирлиц  c  тем  же усердием, выдержкой и хладнокровием
принялся избивать своего, уже бывшего, старого  друга,  который
все же успел громовым голосом заорать:
     -- На по-о-о-мощь!
     Через   минуту   к   месту   происшествия  подбежала  рота
эсэсовцев, а Штирлиц, связанный, очутился в той  же  камере,  в
какой недавно сам пытал Геббельса.
     Очнувшись, Штирлиц понял, что это был провал.



     Генерал  Карл  Вольф  чувствовал  себя ужасно скверно. Его
друг и соратник по борьбе -- подполковник Фриц Гад,  уже  давно
валялся  в ногах своего шефа и храпел, облизывая грязные сапоги
Вольфа. Кроме подполковника, в ногах у генерала лежали  выпитые
бутылки   из   под   шнапса,   пустые  пивные  банки,  а  также
американский разведчик  Даллес  со  своими  помощниками.  "Нет,
Швейцария   явно  успокаивает  нервы  и  деморализует  энергию.
Поэтому-то и переговоры заходят в тупик!  Черт,  ведь  мы  уже,
насколько   мне  не  изменяет  память,  пятый  день  пьем!"  --
размышлял  Вольф,  цедя  холодненькое  пиво,  закусывая  черной
икоркой, намазанной на нежный, только что испеченный хлеб.
     Генерал  был прав. Переговоры между Германией и Америкой о
поставке в Россию крупной партии шнапса зашли  в  тупик,  и  не
только  потому,  что  американская  сторона  не  соглашалась  c
условиями  Германии,  а  Вольф  никак  не  мог  сторговаться  c
Даллесом, но и потому, что особняк, в котором проходили беседы,
находился  как  раз  напротив  одного  из  лучших  баров  Берна
"Буль-буль". И само  собой,  высокопоставленные  дипломаты,  не
смогли уйти от соблазна...
     Пастор  Шлаг,  приехавший  в  Берн  специально  для  сбора
информации  о  ходе  переговоров,  был   крайне   удивлен   тем
обстоятельством, что на пленке, полученной им из самых надежных
источников, не содержалось никакой полезной информации, так как
на  ней  кроме  фраз  типа  "Ты  меня уважаешь?!" или "А я тебе
говорю,  пей!",  ничего  не  было.   "Что   скажет   по   этому
поводуКальтенбруннер?"  --  постоянно спрашивал себя пастор, но
зная,  что  он  никогда  этого  не  узнает,  решил  лично   все
проверить.
     Увидев описанную выше картину, пастор был потрясен:
     -- Дети мои! -- воскликнул он. -- Надо меньше пить!
     --  Уйди  старик,  я  сегодня  грустен! -- устало протянул
Вольф и вырвал на Даллеса.
     Ошарашенный пастор Шлаг вылетел из здания и направился  на
почту,  где  в  особо  зашифрованной  форме  передал  в Берлин,
бригаденфюреру Шелленбергу следующую телеграмму:
     Бригаденфюрер!
     Переговоры между Вольфом  и  Даллесом  зашли  в  тупик  по
причине  пьянства,  организованного,  как мне кажется, Вольфом.
Прошу последнего немедленно вызвать в Рейх  и  провести  c  ним
профилактическую     беседу     в     одном    из    берлинских
медвытрезвителей".
     Шлаг.
     Пастор ждал новых  указаний  и,  c  чувством  выполненного
долга,  решил  прогуляться по весеннему Берну. Он шел и, вдыхая
аромат свободы и тепла, думал о великой Германии, которая будет
также  свободна,  когда  в  Россию  будет  отправлена  хотя  бы
небольшая партия шнапса.
     Проходя  по  Цветочной  улице, он увидел толпу возле дома,
где в окне четвертого этажа стоял  невзрачный  старик,  который
совершенно безразлично смотрел вниз на любопытных швейцарцев.
     "Странно, -- подумал пастор, -- что это он там делает?"
     -- Придурок, уже восьмой раз прыгает! -- крикнул кто-то из
толпы.
     Старик еще раз посмотрел вниз, снял очки, закурил сигарету
и легко,  "рыбкой",  прыгнул  вниз.  Собравшиеся ротозеи лениво
подошли к неподвижно лежащему  телу,  кто-то  пощупал  пульс  и
сказал:
     -- Нет, все еще живой!
     Старик  встал,  отряхнул  c себя пыль и снова направился к
дому, повергая толпу в изумление. Когда он опять  показался  на
окне, внизу, кроме пастора Шлага, уже никого не было. Но старик
был  слишком  упрям  --  он снова снял очки, закурил сигарету и
также, не обращая внимания на суетливую жизнь, прыгнул вниз.
     Когда Шлаг подошел к нему,  он  понял,  что  на  этот  раз
старик был мертв. Пастор перевернул его к себе лицом и изумился
-- перед ним был профессор Плейшнер, агент Штирлица и Москвы.
     --  Ужасная  смерть!  --  немного подумав, сказал пастор и
ушел восвояси.



     Гитлер стоял на коленях перед Евой Браун и  просил  у  нее
прощение:
     --   Евочка,  родная  моя!  Прошу  тебя,  помилосердствуй,
душечка! Это все он, подлый  Исаев  вынудил  применить  к  нему
пытку носками!
     --  Не  смейте  говорить о Штирлице в таком тоне! -- давая
смачную пощечину Гитлеру заорала Ева Браун.
     -- Евочка! Я же люблю тебя! -- продолжал  Гитлер.  --  Ну,
что тебе Геббельс или Штирлиц, ведь я, и только я, подарил тебе
все твои счастливые ночи!
     --  Хватит  говорить гадости, Адольф! -- оборвала его Ева.
-- Доктор Геббельс не сделал вам ни малейшего вреда!  Он  такой
милый...  И  даже если вы нас застали врасплох, то это еще ни о
чем не говорит! Мы c ним обсуждали важные государственные дела,
и поверьте, Адольф, эти "дела" важны не только для меня и него,
но, прежде всего -- для вас и для всей Германии!
     -- Евочка моя... -- мямлил Гитлер.
     -- За, что  мне  такое  наказание?  --  орала  Ева  Браун,
сотрясая  своим голосом бетонные стены бункера. -- Мне, которая
всю себя отдает ради того, чтоб этот придурок был счастлив?
     -- Евочка моя...  --  бубнил  Гитлер,  обнимая  прелестные
ножки Евы.
     Вдруг в бункер вбежал запыхавшийся Борман. Увидев Гитлера,
стоящего  на коленях перед Евой Браун, он не удержался и заржал
как спесивый мерин. Гитлер опомнился, встал, принял обычный для
себя вид и подойдя к Борману, плюнул  ему  в  лицо.  Борман  не
ожидал этого и плюнул в лицо Гитлера, сказав при этом:
     -- Вот мы и квиты, мой фюрер!
     --  Что  вы  себе  позволяете,  господин  рейхсляйтер?  --
вытирая физиономию и моргая глазками, закричал Гитлер.
     --  Ничего  я  себе  не  позволяю!  --  вытирая   лицо   и
передразнивая вождя нации сказал Борман.
     Но  Гитлер сдержал себя, так как прекрасно понимал, что он
во многом зависит от Бормана, у которого находилось практически
все золото партии, поэтому он  подошел  к  Еве  и  попросил  ее
удалиться.
     --  Я  слушаю  вас,  господин рейхсляйтер! -- сказал фюрер
после  того,  как  Ева  Браун,   заплаканная,   ушла   в   свои
апартаменты.
     -- Да, плохо вы обращаетесь со своей возлюбленной.
     Гитлер стиснул зубы.
     -- Но я не за этим пришел!
     -- А за чем же еще? -- ехидно спросил Гитлер.
     -- Дело в том, что мы, наконец, арестовали Штирлица!
     -- Как? Уже?
     --  Да,  мой  фюрер,  он  вот уже как два часа находится в
подвалах старика Мюллера.
     Гитлер недоверчиво посмотрел на Бормана.
     -- Что вы предлагаете c ним делать?
     -- А вы?
     -- Я, собственно говоря,  хотел  бы  переговорить  c  ним.
Можно? -- Борман недоверчиво посмотрел на Гитлера.
     -- Переговорить?
     -- Да!
     --  О чем можно разговаривать c этой шпионской свиньей? --
c ненавистью произнес Борман.
     -- Есть о чем, -- сказал Гитлер и вызвал  своего  любимого
адъютанта.



     Штирлиц  лежал  на грязной кушетке в камере третьего яруса
Гестапо, в той самой, где недавно он устроил пытку носками  над
Геббельсом.  Штирлиц  смотрел  в  потолок. Потолок был серый, и
казалось, такой же грязный как и кушетка,  как  и  заплеванный,
как   будто   специально  кем-то  пол,  как  и  тускнеющие  под
замасленной  лампой  стены.  "А  это  уже  провал!  --  подумал
Штирлиц.  --  И  самое  главное,  Кэт  окончательно  втюрится в
Бормана! Гад! Это все он подстроил -- любитель мелких пакостей!
Фашистская тварь! Как я их всех ненавижу!"
     Штирлица терзали смутные сомнения относительно  внезапного
заключения  его  в  ту  же  самую  камеру, где он пытал доктора
Геббельса, плюс еще ко всему, ужасно ныла разбитая во вчерашней
драке  челюсть.  Но  эти  неприятности,  которые,   несомненно,
привели  бы  любого  другого разведчика в полное отчаяние, ни в
коем случае  не  смутили  Штирлица.  Более  того,  он  даже  не
поперхнулся,  когда  дверь  в  камеру  внезапно  открылась и на
пороге стояли сияющий Мюллер и моргающий глазками Гитлер.
     Гитлер брезгливо обошел камеру, c пониманием посмотрел  на
орудия  пыток  и,  высморкавшись  себе  в  рукав,  обращаясь  к
Штирлицу, ехидно спросил:
     -- Что, голубец мой сизокрылый, попался?
     Штирлиц решил идти напролом и вытянув правую руку  вперед,
как на параде заорал:
     -- Хайль Гитлер!
     Мюллер был ошарашен и пробубнил что-то невнятное.
     --  Хватит придуряться, -- не обращая внимания на Штирлица
продолжал Гитлер, -- полковник Исаев, ваша  песенка  спета!  Вы
разоблачены!
     Мюллер повеселел.
     --  Мой  фюрер,  вы  во  власти  грязных сплетен и слухов,
которые преподносятся вам жирными свиньями,  известными  мне  c
детских лет, -- c гордым видом сказал советский разведчик.
     Мюллер побледнел.
     --  Послушайте,  господин  Штирлиц!  --  продолжал любимый
фюрер.  --  Зачем  притворяться?  Признайтесь,  что  комедия  c
Геббельсом  была устроена вами только для того, чтобы опорочить
меня в глазах моей любимой Евочки,  в  то  время  когда  вы,  и
только  вы,  делили  c  ней  постель?  Признайтесь, и вы будете
прощены! Я хочу знать всю правду!
     Глаза Мюллера сначала покраснели, потом побледнели,  стали
коричневыми  и  постепенно  налились оттенком гнойного цвета, в
результате чего лицо группенфюрера приобрело  мертвецки  пьяный
вид, однако это не помешало ему тихо заметить:
     -- Мой фюрер, мы его обвиняем не в этом!
     Гитлер был ошарашен.
     --  Только  я, слышите, только я, знаю в чем его обвиняют!
-- заорал любимый фюрер и смачно плюнул в лицо Мюллера.
     Штирлиц решил не упустить момента понравиться Гитлеру:
     -- Разрешите, мой фюрер?! -- спокойно сказал он, взвешивая
в правой руке свой любимый кастет.
     -- Только не больно!  --  равнодушно  прогнусавил  Гитлер,
махнув рукой на Мюллера.
     "Сейчас  будут  бить!"  -- подумал Мюллер и получил первый
мощный удар в нос.
     За первым ударом последовали второй, третий, потом в  ход,
как  всегда  у  Штирлица,  пошли  ноги.  Штирлиц бил Мюллера со
знанием    дела    и    беззаботно-хладнокровным     выражением
физиономии...
     --  Довольно!  --  сказал  Гитлер, отрывая распоясавшегося
Штирлица от Мюллера. --  Итак,  продолжим!  Вы  спали  c  Евой?
Отвечайте?
     --  Мой  фюрер,  вопрос,  как  вы  сами понимаете, слишком
конфиденциальный. Пусть эта жирная свинья уберется  отсюда!  --
показывая на Мюллера, сказал Штирлиц.
     Мюллер  не заставил себя ждать, а Штирлиц выиграл еще одну
минуту ценного времени и был готов к ответу.
     -- Ну, так как? Будете говорить? -- спросил  Гитлер  прямо
глядя на Штирлица.
     --  Мой  фюрер,  прошу меня простить, но все это -- чистая
правда! Да, я любил и люблю Еву. Кроме того, ночи,  проведенные
c ней, были прекрасны!
     -- Что вы сказа...
     -- Да, мой фюрер, эти ночи мне не забыть никогда!
     Фюрер   расплакался.  Штирлиц  принялся  его  успокаивать.
Мюллер промывал разбитый нос  и  поэтому  не  мог  видеть  этой
трагичной сцены.
     "Ну почему же я импотент?" -- думал Гитлер.
     "Потому  что  ты  придурок!"  -- думал Штирлиц, поглаживая
черный чубчик на голове Гитлера.
     Прошло несколько минут и Гитлер взял себя в руки.  Вытерев
сопливым рукавом пиджака слезы, он спросил:
     -- А что она говорила обо мне?
     -- Вам надо лечиться, мой фюрер!
     --  Да,  она  права!  --  сказал  глава  Третьего  Рейха и
покрасневший вышел вон.
     Дверь тут же, чьей-то подлой рукой была заперта на ключ.
     Штирлиц подошел к двери и попробовал ее толкнуть --  дверь
не  поддавалась. Тогда Штирлиц со всей силы ударил по ней ногой
-- дверь не поддавалась. Но разведчик Исаев был очень упрям  и,
разбежавшись,  попробовал  проломить  дверь  плечом  --  она не
поддавалась. "Закрыто!" -- подумал Штирлиц.
     Прошел час и Штирлицу  послышался  лязг  ключей,  а  через
минуту  в  камеру  вошел  Мюллер,  у которого под правым глазом
красовался синяк бурого цвета.
     -- Штандартенфюрер, вы  свободны!  Я  только  что  получил
приказ фюрера о вашем освобождении!
     -- Скотина, ты мне еще ответишь за все! -- заорал Штирлиц,
ясно понимая, что никто иной как Мюллер запер дверь.
     --  Вы  забываетесь,  Штирлиц! Я старше вас по званию и, в
конце концов, по возрасту!
     -- Да, пошел ты! -- сказал Штирлиц и, дав  пинка  Мюллеру,
вышел  из  камеры,  оставив  бедного  старика  распластанным на
грязном полу.



     Штирлиц  решил  отдохнуть  и  поэтому  направился  в  свой
любимый кабачок "Три поросенка". Заказав, как всегда, три банки
тушенки,  пачку  "Беломора"  и  бутылку  водки,  он сел за свой
столик и принялся c животным аппетитом ухлестывать тушенку, чем
обратил на себя внимание не только посетителей  кабачка,  но  и
фрау  Заурих,  которая  играла  в  покер  со старым, тускнеющим
генералом.
     -- Господин Бользен, можно c вами  посидеть?  --  спросила
фрау Заурих, подсаживаясь к Штирлицу.
     -- Валяйте! -- процедил Штирлиц и выпил стакан водки.
     -- Вы плохо выглядите!
     -- Хорошо, что еще живу!
     -- Трудное время?
     -- Гадкое время!
     -- Родные пишут?
     -- Пишут!
     -- Все хорошо?
     -- Да, ну их! -- махнул рукой Штирлиц.
     --  Зря  вы так, ваша жена очень симпатичная женщина, -- и
фрау Заурих прослезилась. -- Тогда,  в  тридцать  третьем,  она
была  так  добра ко мне. Вы помните, в то время меня бросил мой
неповторимый Герберт.
     -- Успокойтесь, найдете себе другого.
     -- Да, где уж мне!
     -- Не расстраивайтесь! Жизнь прекрасна! -- сказал  Штирлиц
и выпил еще один стакан водки.
     --  Расскажите что-нибудь о себе, господин Бользен. Вы так
интересно рассказываете.
     Штирлиц   недоверчиво   посмотрел   на   Заурих.    Особой
враждебности  он  к  ней  не  испытывал.  Открыв еще одну банку
тушенки, Штирлиц налил водки, выпил, закусил  и  рассказал  вот
такую байку:
     --  В  1922  году,  когда  наша  революция, как вы знаете,
победила, ЧК меня направила на работу в  Кремль  для  выявления
особо  опасных  врагов советской власти среди членов политбюро.
Да, это было в 1922 году. Москва! Эх, фрау  Заурих,  знаете  ли
вы,  что  такое Москва?! Именно тогда я впервые увидел товарища
Ленина. Он был в то время слишком болен,  но  все  же  сохранял
присущую  ему  работоспособность. Когда я вошел в его кабинет в
Кремлевской квартире, Владимир  Ильич  что-то  писал,  сидя  за
своим  рабочим столом. Увидев меня, он встал и, подойдя ко мне,
сердечно,  по-товарищески,   пожал   мне   руку,   --   Штирлиц
облизнулся.  --  И  прямо  глядя  в  мои  честные  глаза, мягко
спросил:
     "Товарищ  Исаев,  вы  к  нам,  как   мне   сказал   Феликс
Эдмундович, присланы для оперативной проверки?"
     "Да, Владимир Ильич!" -- ответил я ему.
     "Ну  что  ж,  батенька,  тогда приступайте к работе! Может
начнете c меня?"
     "Ну что вы, Владимир Ильич..." -- прошептал я краснея.
     "А вы, батенька, не  смущайтесь!  --  засовывая  пальцы  в
жакетку,  сказал  он.  --  Время  сейчас такое! Доверять никому
нельзя! Даже мне! -- И Владимир Ильич улыбнулся.  --  Ах,  фрау
Заурих,  какая это была улыбка! -- Потом он подошел к окну (как
сейчас все это  помню),  посмотрел  вниз  и,  наверное,  ничего
подозрительного  не  заметив,  повернулся  ко мне. -- "Поймите,
Штирлиц Максимович, что революция была совершена не только  для
того,  чтобы  Надежда Константиновна могла спокойно работать не
только в Шушенском, но и в Москве, а для  того,  прежде  всего,
чтобы каждая кухарка могла управлять государством".
     "Я понимаю, Владимир Ильич..."
     "Ничегошеньки   вы,   батенька,  не  понимаете!  Революция
порождает не только своих героев..."
     И Владимир Ильич гордо посмотрел на меня.
     "Революция, милый мой человечище, плодит еще и  бездарных,
глупых  людей,  которые потом перерастают в наших потенциальных
врагов! И задача революции -- сейчас выявить среди подленькой и
гаденькой интеллигенции этих людишек! Если мы этого не  сделаем
сейчас,  то  потом,  в  будущем, c нами сделают тоже самое наши
враги!"
     Он подошел к сейфу, открыл  его,  вытащил  оттуда  графин,
наполненный  какой-то  белой,  прозрачной жидкостью, достал два
граненых стакана, поставил все это  на  свой  рабочий  стол  и,
прямо глядя в мои глаза, спросил:
     "Пить будете?"
     "Пить?" -- переспросил я его.
     "Да,   батенька,   пить!  И  не  что-нибудь,  а  настоящую
воронежскую самогоночку! -- И Владимир Ильич облизнулся. -- Мне
ее вчера прислали из коммуны "Заря коммунизма".
     "Но, у вас же ранение, Владимир Ильич!"
     "Пустяки! Забудем про это!"
     И я, фрау Заурих, даже находясь на работе,  не  сдержался.
Выпить c Лениным! О, для меня, молодого сотрудника ЧК, это было
величайшей  честью!  И  мы,  как  полагается  в  таких случаях,
раздавили на двоих крепенькую  самогоночку.  Когда  мы  осушили
добрую  часть  графина, я заметил, что Ленин как-то повеселел и
мне показалось, что он совершенно не болен.
     "А что, батенька, -- спросил он у меня, -- не  махнуть  ли
нам на рыбалку?! Вот так -- все бросить и на рыбалку! А?"
     "Но революция, Владимир Ильич..."
     "Ах,   да,  да  --  революция!  Да  кому  она  нужна,  эта
революция!" -- Ленин налил мне  еще  стаканчик.  --  "Революция
нужна  прежде  всего  идиотам  и  бюрократам,  вроде  Троцкого.
Кстати, товарищ Исаев, займитесь им!" -- И Ленин что-то черкнул
в  свою  записную  книжку.  --   "Понимаете   ли,   его   нужно
расстрелять, а еще лучше повесить вверх ногами!"
     А глаза -- такие добрые, добрые... Нет, фрау Заурих, Ленин
-- это был человек! Человек c большой буквы!
     --  Я  слышала,  --  проснулась фрау Заурих, -- что он был
импотентом?
     -- У каждого  свои  недостатки...  --  задумчиво  произнес
Штирлиц и выпил последний стакан водки.



     Геринг  вызвал  к  себе Штирлица. Правда, сделать это было
делом  нелегким.  Штирлиц  несколько  раз  посылал  Геринга   в
неизвестное  направление,  как  в  письменной  форме,  так и по
телефону,  но  Геринг   настоял   на   своем.   Штандартенфюрер
согласился  встретиться  c  ним  только  после того, как Геринг
пообещал ему достать ящик отличной французской тушенки.  Именно
поэтому полковника Исаева можно было видеть в приемной Геринга.
Когда  Штирлица пригласили, наконец, в кабинет маршала авиации,
он зашел туда c явным намерением набить кому-нибудь морду,  что
ясно  было выражено на лице разведчика и по приготовленному для
этой процедуры любимому кастету.
     -- Здравствуйте, товарищ Исаев! --  дрожащим  голосом,  на
ломаном русском языке произнес Геринг.
     -- Прекратите, господин маршал, издеваться!
     --  А  я,  дорогой мой, и не издеваюсь! Я вам не маршал, а
ваш товарищ по партии! -- сказал  Геринг,  протягивая  дрожащей
рукой  Штирлицу  толстую папку, на которой в углу был изображен
герб Советского Союза.
     -- Что это?
     -- А вы посмотрите!
     Просмотрев содержимое папки, Штирлиц опешил и даже спрятал
свой любимый кастет.
     -- Как? Вы секретарь НКПТ?
     -- Именно!
     -- Поздравляю вас, товарищ Геринг! Давно пора!
     -- Означают ли ваши слова, что я и мои доверенные  офицеры
приняты в ВКП(б)?
     Штирлиц загадочно улыбнулся.
     --  Дорогой  мой!  --  начал  Штирлиц. -- Партия -- это не
сброд психов вроде придурка Рибентропа  или  фаната  Геббельса!
Партия  --  это организация в которой действует единый Закон --
Закон Братской Любви! -- И Штирлиц еще раз вспомнил Ленина.
     -- Я понимаю...
     Партия -- это сила класса и дело класса!  Вот,  что  такое
партия! -- Штирлиц принял особо бюрократическое выражение лица.
--  Я,  конечно,  со  своей  стороны, еще раз просмотрю все эти
бумаги и постараюсь что-нибудь для вас сделать.
     -- Хорошо! Два ящика тушенки! -- начал торговаться  бывший
маршал авиации Германии.
     -- Как! Вы мне пытаетесь всучить взятку?
     -- Ну, что вы, товарищ Исаев...
     -- Именно взятку!
     -- Три ящика!
     -- Дело очень сложное... -- промямлил Штирлиц.
     -- Четыре!
     --  Конечно,  надо  подумать, обмозговать столь щекотливое
дело.
     -- Четыре ящика и триста пачек "Беломора"!
     -- Хорошо!  Но  товар  вперед!  Вы  мне  товар  --  я  вам
партийные билетики! По рукам?
     --  По  рукам! -- сказал сияющий Геринг, провожая Штирлица
до двери.
     -- Да, чуть было не забыл, так как вы теперь наш  человек,
даю вам первое партийное задание.
     -- Я вас внимательно слушаю, товарищ Исаев.
     --  Подготовьте  документы,  раскрывающие всю деятельность
Бормана. Особенно меня интересует вопрос, связанный  c  золотом
партии.   Кроме  этого,  постарайтесь  выяснить  куда  верхушка
собирается смыться, когда здесь будут наши.
     -- Но, штандартенфюрер...
     -- Никаких но!
     -- Я просто хотел сказать, что это задание не  совсем  для
нашего управления... -- уныло пролепетал Геринг.
     -- Вы что, отказываетесь? -- закричал возмущенный Штирлиц.
     --  Товарищ Исаев, мне, как коммунисту, будет стыдно перед
самим собой и перед моими новыми товарищами по партии в случае,
если я не смогу выполнить задание такой важности. Вот  поэтому,
я    обеспокоен    критерием    фрустрационной    талерантности
психологического  воздействия   на   диалектическую   концепцию
влияния на массы в нашей умирающей Германии.
     Штирлиц  опешил  и,  простояв  в  нерешительности двадцать
минут, сказал:
     -- Как понос изо  рта,  господин  фельдмаршал!  Вы  далеко
пойдете  по нашей иерархической лестнице, идите по ней и никуда
не сворачивайте, как завещал великий Ленин!
     -- Слушаюсь, товарищ полковник!
     -- Выполняйте задание! -- четко сказал Штирлиц и вышел  из
кабинета.





     Вольф возвращался из Швейцарии на поезде "Берн -- Берлин",
у которого  был  отцеплен  последний  вагон, а вместо него была
прикреплена цистерна c отличным армянским коньяком -- все, чего
сумел добиться от американцев Вольф. Гиммлер знал это  и  готов
был  сгореть  от стыда. Вольф не знал того, чего знал Гиммлер и
поэтому хоть на что-то еще надеялся.
     Но ни Карл Вольф, ни Генрих Гиммлер, ни Вальтер Шелленберг
даже не могли предположить, что в тот момент, когда поезд "Берн
-- Берлин" прибудет  в  конечный  пункт  своего  назначения,  в
Берлине  уже  будет  громыхать  русская  канонада, а цистерна c
армянским коньяком войдет в историю, так как в  ней  вся  элита
Германии вместе со Штирлицем благополучно переправится на Кубу,
где окончательно наступит разгром Третьего Рейха.



     За окном стояла весна, радистка Кэт и рота красноармейцев.
     Товарищ  Сталин  отошел  от  окна,  посмотрел  на  наглого
Жукова, мирно похрапывающего в кресле, разбудил его и спросил:
     -- Простите, не найдется ли папироски, товарищ Жюков?
     Жуков злобно взглянул на Верховного, для  виду  порылся  в
карманах  и  не  найдя  ничего,  кроме  носового платка и рубля
мелочью, ответил:
     -- Папиросы уже того... кончились!
     Сталин протяжно вздохнул, опять  подошел  к  окну,  открыл
ставни и, обращаясь к радистке Кэт, сказал:
     --  Товарищ девюшка, не найдется ли папироски для товарища
Сталина?
     Катюша порылась  в  карманах  и  найдя  пачку  "Беломора",
протянула ее Сталину, заметив при этом:
     -- Я не девюшка! Я Катя Козлова!
     --  Хорошо Катя, товарищ Берия займется вами и выяснит кто
Катя,  а  кто  Козлова!  --  пригрозил  главнокомандующий  и  c
грохотом закрыл окно.
     --  Товарищ  Сталин,  дайте закурить! -- неожиданно сказал
Жуков, увидев у генералиссимуса пачку "Беломора".
     Сталин ухмыльнулся, протянул Жукову папиросу, погрозил ему
пальцем и, прикуривая трубку, поинтересовался:
     -- А как там дела на Западном фронте?
     Вместо ответа Жуков уставился в потолок.
     -- Ах, да... А как там чувствует себя  товарищ  Исаев?  Он
по-прежнему много работает?
     Жуков злобно взглянул на Сталина.
     -- Это харошо. У меня для нэго есть новое задание.
     А   за   окном   стояла   весна,   радистка   Кэт  и  рота
красноармейцев...






     За окном шел снег и Юрий Гагарин.
     Никита Сергеевич отошел от окна, посмотрел  на  обрюзгшего
Брежнева,  мирно  похрапывающего в кресле, разбудил его и, тупо
уставившись в глаза будущего генерального  секретаря  ЦК  КПСC,
спросил:
     -- Леонид Ильич, вы все еще спите?
     Брежнев  слегка  приоткрыл  левый глаз и, глядя в пустоту,
сказал:
     -- Спю, Никита Сергеевич! Спю, дорогой мой человек, спю!
     Хрущев хмыкнул, зевнул и, качая головой, тихо прошептал:
     -- Ну, что ж, тогда спите дальше.
     Леонид Ильич открыл оба  глаза,  равнодушно  посмотрел  на
Хрущева  и  через  пару  минут  уснул  легким  детским  сном, c
похрапываниями, охами и вздохами.
     Хрущев  еще  раз  подошел  к  окну,  посмотрел   на   Юрия
Алексеевича  Гагарина,  шагающего  кругами  по Красной площади,
беззвучно открыл ставни и, когда первый космонавт поравнялся  c
ним, великий прародитель кукурузы поинтересовался:
     -- Юрий Алексеевич, лапочка, а вам не надоело?
     -- Чего не надоело? -- удивился космонавт.
     -- Ну, это?
     -- Чего это?
     --  Ну,  в  том  смысле...  шагать! Шагать вам не надоело,
погодка-то холодная?!
     Юрий  Алексеевич  остановился,   посмотрел   на   Хрущева,
ухмыльнулся  и,  сделав злобное лицо, закричал так, что из окон
ГУМа  высунулись  любопытные  физиономии,   в   очередной   раз
посмотреть и послушать первого космонавта:
     --  Нет,  Никита  Сергеевич!  Конечно  же  не надоело! Все
должны знать, что  именно  Советский  Союз,  под  вашим  чутким
руководством, первым выйдет в космос и покорит Вселенную! Слава
КПСC!
     --  Ну,  что ж, тогда шагайте дальше, -- равнодушно сказал
Хрущев и закрыл окно.
     Неожиданно проснулся Брежнев. Глядя в  честные  и  простые
глаза Хрущева, он спросил:
     -- Что случилось, Никита Сергеевич?
     -- Ничегось, Леонид Ильич, спите!
     -- Все шагает?
     -- Шагает...
     --  Кстати,  вчера  звонил  Жуков и спрашивал о дальнейшей
судьбе полковника Исаева, то бишь, как его... Штирлица.
     -- Какого еще там Штирлица? -- удивленно спросил Хрущев.
     -- Какого? Какого?  --  передразнивая  Хрущева,  пробурчал
Брежнев. -- Того самого!
     --  Ах,  да!  --  Первый  на  минуту  задумался,  еще  раз
посмотрел на Брежнева, плюнул на пол и,  вдруг,  начал  плясать
украинского гопака, напевая при этом:
     --  А  мы  дадим  ему  новое задание! А мы дадим ему новое
задание...
     А за окном шел дождь и Юрий Гагарин...



     Мартин  Рейхстагович  стоял  в  очереди  за   колбасой   и
проклинал  тот  день, когда он решился вновь отправиться вместе
со Штирлицем в Россию. Дул московский холодный ветер, доставляя
Борману немало хлопот, так как его старый, уже давно изношенный
костюм рейхсляйтера  пришел  в  состояние  тряпки,  выброшенной
после  мытья  особо  грязного  пола.  И только колбаса еще хоть
как-то ободряла мелкого пакостника.
     Колбаса! При этом слове Борман приходил в состояние транса
и всегда зажмуривал глаза, вспоминая  старую  добрую  Германию.
Очередь   двигалась   медленно,   что   Бормана   очень  сильно
раздражало. Раздражало его и то, что колбаса, ради  которой  он
так  долго  искал  деньги,  попрошайничая  в  подворотнях  и на
вокзалах, проносилась мимо  в  сетках,  авоськах  и  сумках  ее
счастливых обладателей, дождавшихся своей очереди.
     "Гады, подлые гады! -- думал Борман. -- Никчемные людишки!
Знали бы они, кто сейчас стоит вместе c ними..."
     Когда  перед  Борманом  оставалось  три  человека, колбаса
кончилась.  Бывший  рейхсляйтер  взвыл  и,  расталкивая  толпу,
бросился  в  магазин.  Голод сморил мелкого пакостника и убил в
нем  рассудок.  Мартин  Рейхстагович,  не  помня  себя,   начал
избивать  продавцов,  подкрепляя  свои  удары отборной немецкой
бранью. Было бы ясно, чем  бы  все  это  закончилось,  если  бы
появился  Штирлиц.  Но Штирлиц не появился, так как ему было не
до колбасы: он выполнял новое задание Центра и поэтому,  Борман
Рейхстагович попал в психиатрическую больницу.


     Дул  холодный московский ветер. Из окна дурдома были очень
хорошо видны окрестности. Борман стоял возле окна и смотрел  на
этот  странный и чуждый ему город. Рядом c ним стояли: седеющий
старик, называющий себя Наполеоном, молодой человек  --  Трижды
Герой   Мира,  а  также  Президент  Рузвельт,  Премьер  Уинстон
Черчиль, Капитан Флинт и много других знаменитостей.
     Мелкий пакостник  долго  доказывал  медперсоналу  о  своем
арийском  происхождении  и,  видя, что ему верят только потому,
что считают его идиотом,  он  больше  уже  не  убеждал  в  этом
никого,   тем   более,   что   его   признания   сулили  немало
неприятностей: Президент Рузвельт,  узнав,  что  к  ним  прибыл
Борман, влепил ему пощечину, подкрепляя ее словами:
     --   Грязная  фашистская  сволочь!  Я  тебя  научу  любить
Америку!


     Кормили  в  дурдоме  отвратно,  бывший  рейхсляйтер   даже
подозревал,  что  в  пищу подкладывают пурген, так как он после
еды подолгу не вылезал из сортира,  впрочем,  как  и  остальные
обитатели этого заведения.
     Однажды Мартин Рейхстагович подошел к Рузвельту и принялся
избивать   его,  подкрепляя  удары  отборной  немецкой  бранью.
Рузвельт был парень крепкий и так же принялся избивать Бормана,
подкрепляя  свои  удары   отборной   американской   бранью.   В
результате, обе известные личности очутились в лазарете, где им
было прописано "особое лечение". Именно тогда Борман понял, что
единственный выход из этого ада -- побег.



     Штирлиц  уже  третьи  сутки был в состоянии высшей степени
трезвости. Полковник Исаев выполнял очередное задание Центра. И
даже  нью-йоркские   витрины   супермаркетов,   так   заманчиво
пестрящие   всевозможными   спиртными   напитками,   не   могли
соблазнить Штирлица. Не соблазняли его и  местные  проститутки,
совершенно  не  похожие,  как  казалось  Штирлицу  на простых и
красивых девчонок старой, доброй Германии. Кроме этого, Штирлиц
ужасно скучал по Кэт, немного вспоминал Марию Сукину,  и  почти
забыл   Барбару  Крайн,  так  жестоко  убитую  им  в  одном  из
жилищно-коммунальных управлений Берлина... Но  вся  эта  лирика
совершенно не касалась нового задания.
     Задание,   данное  ему  Центром,  было  в  высшей  степени
сложным.  Штирлиц  несколько   раз   перечитывал   только   что
полученную шифровку:
     "Алекс -- Юстасу.
     По  нашим сведениям, реакционно настроенные к нашей Родине
лица готовят заговор против Первого, во время пребывания его  в
Нью-Йорке.  Готовится провокация c целью оскорбления советского
лидера  во  время  его  выступления  на   трибуне   Организации
Объединенных Наций.
     Вам необходимо выяснить:
     1. Являются ли наши сведения подлинной информацией.
     2. Если "да", то кто за этим стоит.
     3. Наказать виновных.
     4. Сообщить по второму каналу связи о выполнении задания.
     Алекс".
     В Нью-Йорке шел дождь. Штирлиц стоял у окна в своем номере
на сто двенадцатом этаже гостиницы "ONLY FOR RUSSIAN" и смотрел
на Бруклинский мост. Вдали виднелись небоскребы, заманивающие к
себе своей  роскошью.  Вблизи  слонялись ротозеи -- агенты ЦРУ,
специально дежурившие возле входа в гостиницу...
     Штирлиц долго думал  о  новом  задании  Центра,  но  мысли
как-то  не  приходили в его умную голову. Легендарный советский
разведчик устал. Время брало свое.
     Штирлиц  закурил  сигарету  и,   прищурившись,   еще   раз
посмотрел на Бруклинский мост. Потом перевел взгляд на ротозеев
из   местных  отделов  ЦРУ,  и,  наконец,  вновь  посмотрел  на
Бруклинский  мост  --  советский  разведчик   строил   догадки,
перебирая  всевозможные  шпионские  комбинации. Первое, что ему
пришло в голову, ужаснуло Штирлица: "А что, если это исходит от
Бормана? Такие пакости похожи на его почерк... После того как я
потерял его в Москве, прошло, по крайней мере, лет  пять-шесть.
--  Штирлиц глубоко затянулся, мельком подумав об исключительно
хорошем качестве здешнего табака. -- А  что,  это  мысль!  Надо
послать   Центру   шифровку   c   запросом   о  местонахождении
Бормана..."
     Штирлиц вызвал связную и  продиктовал  очередное  послание
Центру:
     "Юстас -- Алексу.
     Приступая  к новому заданию и понимая его сверхсекретность
и важность, прошу Центр сообщить мне о местонахождении  бывшего
рейхсляйтера Германии Мартина Бормана.
     Кроме  этого,  прошу выслать по восьмому каналу связи ящик
тушенки -- здешняя слишком противна.
     Юстас".



     Никита Сергеевич Хрущев сидел в  своем  любимом  кресле  и
готовился  к  предстоящему  выступлению  в  ООН.  Хрущев  писал
доклад. Настроение у него  было  ужасное,  так  как  доклад  не
получался:  слова  слипались  друг  c другом и, вместо простых,
понятных каждому простому человеку, фраз, получались громоздкие
словосочетания,  очень  похожие  на  ругательства.  Но   Никита
Сергеевич не унывал -- советский лидер был твердо уверен в том,
что все равно его слушать никто не будет, он также не забывал и
о  том,  что  из  Главного  управления  разведки ему сообщили о
готовившемся  публичном   оскорблении   советского   лидера   в
Нью-Йорке.
     "Як  хватили,  --  думал  Хрущев. -- Оскорблять меня! Я им
покажу "Кузькину мать"! Гхады! Проклятые  капиталисты!  Ишь  че
удумали?!"
     Постепенно Хрущев пришел в состояние бешенства. Решив, что
дальше работать бесполезно, он открыл бутылку виски и, прямо из
горлышка, выпил добрую ее часть.
      В  это  время в дверь постучали и в кабинет Первого вошел
Леонид Ильич.
      -- Никита Сергеевич, --  сказал  он,  протягивая  Первому
мятую бумажку, -- шифровка от Штирлица из Нью-Йорка.
      -- Якая еще там шифровка? -- удивился Хрущев.
      -- От Штирлица.
      -- От якакого еще там Штирлица?
      -- От полковника Исаева, -- поправил Брежнев.
      -- Ах, да! Цэ по поводу новохо задания!
      Прочитав шифровку, Хрущев взревел, и так как рядом никого
больше не было, решил спустить свой гнев на Брежнева, чего тот,
естественно,    не    ожидал   и   был   сильно   удивлен   тем
обстоятельством, что  получил  смачный  удар  в  физиономию,  в
область, чуть правее левого глаза.
      --  Ой!  -- вскрикнул Брежнев. -- За что же, батенька, вы
меня так?
      Никита Сергеевич не ответил и  влепил  охающему  Брежневу
мощную пощечину.
      Леонид Ильич не выдержал и метким ударом в челюсть свалил
Первого  на  пол,  оставив его лежать в таком состоянии до того
момента, пока тот не очухался.
      -- Простите, Леонид Ильич, нервы!
      -- Нервы! Нервы! У всех -- нервы!  Но  нельзя  же,  милый
мой, так!
      --  Конечно  же нельзя! Но вы послушайте, чехо вин пишет!
"Пришлите  ящик  тушенки",  так  как  "здешняя",   видите   ли,
"противна"!
      -- Что же здесь непонятного? Человек хочет есть!
      -- Вы так думаете? -- удивился Хрущев.
      --    Конечно.    Империалистические   продукты   надоели
советскому человеку и он тянется к простой, понятной пище!
      -- Хорошо! Вышлите ему этот ящик! Бог c ним! Но  при  чем
здесь Борман? Мы же ему дали задание выяснить, кто намеревается
меня оскорбить?
      --  Штирлиц -- умный человек. Если он просит сообщить ему
о местонахождении Бормана, значит последний замешан в деле,  --
глубокомысленно изрек Брежнев.
      -- Вот оно что? -- удивился Хрущев.
      --  Вот  оно  что!  Вот оно что! Заладили! Бормана искать
надо!
      -- Бормана? -- переспросил Никита Сергеевич.  --  Но  кто
такой Борман?
      --  Вы  тупеете на глазах, дорогой мой человек! Борман --
это Борман!
      -- Ах, да! -- вспомнил Хрущев.
      -- Ах, да! Ах, да! -- передразнил Брежнев. -- Какие будут
указания?
      -- Какие указания? Какие указания... Найдите  этого,  как
его... Бормана!
      -- Это все?
      -- Все!
      -- Гениально!
      --  Послушайте,  товарищ  Брежнев,  хватит паясничать! --
заорал Хрущев.
      -- Слушай-ка ты, кукурузная свиноматка, прекрати на  меня
орать!
      -- Чавось? Чехо ты сказал?
      -- Заткни пасть!
      -- Свою заткни!
      И тут нервы Хрущева, и так расшатанные нелепой шифровкой,
не выдержали.  Хрущев  вцепился  обеими руками в горло будущего
Генерального секретаря. Но Брежнев был парень крепкий и, четким
ударом по почкам, заставил Никиту Сергеевича взвыть:
      -- Я тебе покажу "Кузькину мать"!
      Но дать ответный удар Никита Сергеевич  уже  не  мог.  Он
упал к ногам Брежнева и уснул.
      Леонид Ильич плюнул на распластанное тело и тихо вышел из
кабинета, отправившись выполнять указания Первого.
      А за окном шел дождь и Юрий Гагарин.



      Мартину Рейхстаговичу приснился ужасный сон. Как будто он
купался  в  молочных  реках  старой  доброй  Германии, а за ним
следила притаившаяся в кустах Ева  Браун,  пытаясь  пристрелить
его   из   снайперской   винтовки.  В  момент  выстрела  Борман
проснулся...  После  этого  отвратительного   сна   рейхсляйтер
почувствовал  себя  довольно  скверно.  К тому же, ему не давал
покоя синяк под правым  глазом,  доставшийся  от  Наполеона  во
время традиционной очереди в сортир. Кроме этого, покой Бормана
нарушала   задница,   истыканная   уколами   со   всевозможными
успокаивающими  средствами.  Зад  у  Бормана  болел,   но   это
обстоятельство,   мешавшее   ему  спать  на  спине,  было  лишь
маленькой долей тех больших неприятностей, которые  он  мог  бы
приобрести, если бы его побег не удался. План побега был, как и
все  гениальное, до безумия прост. Борман должен был заманить в
сортир главного врача, где его поджидал бы Рузвельт c кирпичом.
Все было бы хорошо, если бы Борман не узнал от того же главного
врача о том, что было сделано c парнем, называющим себя "Трижды
Герой Мира", который пытался совершить  побег,  но  безуспешно.
Парня  поймали  на  Курском вокзале, когда объявившийся "Трижды
Герой Мира" пытался требовать от милиционера свои ордена, якобы
украденные у него неким перуанским  шпионом.  Но  представитель
власти  оказался  далеко  не  глупым  человеком и воспринял все
всерьез, в результате чего  "Герой  Мира"  очутился  в  том  же
заведении,  откуда  бежал.  Здесь  ему  были  оказаны  почести,
соответствующие его положению. Он был отправлен в лазарет,  где
ему  каждый  час  вводили  в заднюю часть тела дистиллированную
воду, посредством шприца и длинной иголки.
      Думая о своем заде, Борман, как бы  мысленно,  чувствовал
зад   этого  парня.  Это  Мартина  Рейхстаговича  очень  сильно
беспокоило. Однако, мысль о побеге не покидала его, тем  более,
что  некий  старик  из второй палаты, называющий себя Уинстоном
Черчилем, пообещал устроить  над  Борманом  суд  и  привести  в
исполнение   приговор,  который  уже  заранее  был  вынесен  --
двадцать пять ударов в нижнюю челюсть, посредством,  специально
приготовленного для этой экзекуции, кастета. Кастетов же Борман
не любил.


     Поздно  ночью, когда обитателям дурдома снился семнадцатый
сон из одного достаточно известного сериала о советском шпионе,
Мартин Рейхстагович решился на побег. Он давно думал над планом
Рузвельта -- план был хорош, но Рузвельта не хотелось  брать  c
собой. И поэтому, Борман приготовил новый план побега.
     Ночью,  ударом ноги вышибается окно в процедурном кабинете
и через него готовится выход во  двор,  посредством  мощнейшего
удара по стальной решетке, прикрепленной к окну.
     Окно  находилось  на  четвертом  этаже.  Это долго смущало
мелкого пакостника, так как он  c  детства  боялся  высоты.  Но
после  долгих  размышлений, он нашел выход -- из пододеяльника,
простыни и наволочки должна быть скручена неплохая веревка.
     Дул  холодный  московский  ветер,  его  порывы   достигали
стальных  прутьев  решетки, издавая таинственный свист, который
будоражил мелкого пакостника, рождая в нем чувство  страха.  Но
страх  предстоящей экзекуции был несоизмеримо больше и поэтому,
Борман решился идти напролом.
     -- Сейчас или никогда! -- прошептал он и ударил табуреткой
по голове  невинного  санитара  так,  что  тот  не  успел  даже
ойкнуть.
     Мартин  Рейхстагович  на  минуту  затаился.  В  палате был
полумрак, и только огромная тень Бормана  дрожала  на  стене  в
такт постукиванию зубов.
     Отдышавшись,  Борман поставил оглушенного санитара "раком"
и вместе c ним вышиб  стальную  решетку.  Путь  к  свободе  был
открыт и Мартин Рейхстагович не заставил себя ждать.



     "Никогда  не  прощу  себе той гаденькой нелепости, которую
совершил я на Кубе! Никогда,  батеньки  мои,  никогда!  Это  же
надо,  заядрени  его  мать, поддаться такой ловушке! Я же еще c
тридцать третьего знал,  что  Штирлиц  --  это  не  Штирлиц,  а
полковник,   да   какой   там   полковник,   тогда  он  не  был
полковником... Не важно! Исаев -- он и есть Исаев! Ну, хоть  бы
пива  тогда дал! Ан, нет! Заколотил в ящик -- и в Москву! И это
та скотина, что всегда соблазняла мою жену! И это тот  человек,
которому  я  доверял  и  нежно,  no-отечески любил! Гад! Тварь!
Подлый трус и предатель, и еще  этот...  как  его...  злыдня...
вот!" -- думал узник Бутырской тюрьмы Адольф Гитлер.
     Гитлер  был  не похож на самого себя. Его былые важные усы
поседели и осопливились тринадцатилетним слоем  грязи  и  пыли,
оседавшей  на  бывшего  фюрера  c  1945  года. Пол в камере был
грязный и скользкий. По  стенам  прокладывали  себе  караванные
пути   таинственные   насекомые,   неизвестные   по   сей  день
просвещенной науке. Весь вид Гитлера как бы  сливался  со  всей
этой  грязью  и  зловонием. И только грустные глазки, горящие в
таинственном мраке темницы, оставались такими  же,  какими  они
были  тогда,  в сорок пятом, когда фюрер стоял на коленях перед
Евой Браун и просил  у  нее  вечной  любви,  несмотря  на  свою
импотенцию.
     "Какая  подлость c его стороны! -- плакал Адольф. -- Какая
непростительная самоуверенность c моей! Ну, хоть пива  бы  дал!
Скотина! Russisch Schwein! Schwein! И это после всего того, что
я  сделал  ему  хорошего!  Да  я его бы мог сгноить в казематах
Мюллера в один присест, как гноят меня здесь!  А  он,  скотина,
даже пива не дал!"
     Гитлер  посмотрел  на  алюминиевую кружку, стоящую рядом c
парашей, и  еще  раз  вспомнил  о  кубинском  пиве,  думая  про
содержимое  этой  кружки  --  тухлая  вода,  разведенная слабым
раствором рыбьего жира, марганцовки, свежего парного  молока  и
шампанского.  Такую  адскую  жидкость,  специально для Гитлера,
придумал Сталин и ее,  вот  уже  тринадцатый  год,  подавали  к
завтраку, обеду и ужину великого фюрера.
     Но  не  только  питье беспокоило Адольфа. Еда, которой его
пичкали все эти годы, была  приготовлена  на  основании  особых
рецептов,  разработанных  Министерством  здравоохранения  еще в
1947 году. Автором и душой  проекта  был  Штирлиц.  На  завтрак
Гитлеру   подавали   полусвежую   тушенку,  пропитанную  особым
раствором  рыбьего  жира.  На  обед   --   суп   из   говядины,
предварительно  обжаренной  в  рыбьем  жире.  На ужин -- свежую
тушенку, пропитанную слабым раствором марганца, серной кислоты,
мышьяка и другой гадости, о которой знал только Штирлиц.
     Сталин, изучив рецепты  полковника  Исаева,  присвоил  ему
звание Героя Советского Союза, c вручением ему золотой звезды и
двух  ящиков  отборной "магаданской" тушенки, где на банке было
выгравировано:
     Made in Magadan
     Special for shtandartenfurer SS fon Shtirlitz
     Штирлиц  тогда  прослезился  и,  вытянувшись   по   стойке
"смирно", прокричал:
     --   Служу  Советскому  Союзу!  Слава  ВКП(бе),  Родине  и
Сталину!
     За неправильное произношение слова "бе" и немецкий  акцент
в   слове   "Сталину",   Штирлиц  был  отправлен  на  работу  в
Антарктиду, на поиск укрывшегося там  троцкистско-зиновьевского
блока.
     Но таинственный узник бутырской тюрьмы всего этого не знал
и поэтому,  не мог насладиться тем обстоятельством, что Штирлиц
чуть не окоченел во льдах Антарктики, откуда еле  унес  ноги  в
1953 году, и то благодаря смерти Великого учителя.


     В  воскресенье  десятого,  ноября  одна  тысяча  девятьсот
пятьдесят восьмого года, в  полночь,  дверь  в  камеру  Гитлера
открылась, и на пороге показался грузный человек, лет сорока, c
физиономией      головореза     и     руками,     напоминающими
пятидесятикилограммовые гантели.
     -- Гражданин Гитлер, на допрос!  --  заревел  он  голосом,
из-за   которого   у  несчастного  фюрера  произошел  сердечный
приступ.
     Когда Гитлер очнулся, он почувствовал себя  привязанным  к
стулу,  увидел  ту  же  наглую  физиономию, яркий свет и Никиту
Сергеевича Хрущева, сидящего за большим письменным столом.
     Гитлер сразу узнал его. Еще тогда, в 1955 году,  когда  он
получил  единственную  посылку  из  Аргентины  от Евы Браун, он
увидел, как  на  обертке,  в  которую  были  завернуты  бананы,
красовалось простое лицо советского лидера c большим кукурузным
початком  в  руках. Вот и сейчас, тоже лицо смотрело на унылого
Гитлера, пронзая его гадкой улыбкой и безжалостью.
     Хрущев встал, подошел к Адольфу Гитлеру, плюнул ему в лицо
и сказал:
     -- Ну что, будем говорить?
     Гитлер заморгал  глазками  и,  плача,  на  русско-немецком
языке сказал:
     -- Я не знаю, о чем говорить!
     -- Ах, ты не знаешь, собака?
     -- Клянусь Евой Браун!
     -- Он не знает!
     Хрущев  сделал  невидимый  жест,  и Гитлер получил жесткий
удар по почкам.
     Никита Сергеевич застыл в улыбке и прорычал:
     -- Как я тэбэ нэнавижу! Ну что, будешь говорить?
     -- Буду! -- простонал бывший правитель Третьего Рейха.
     -- То-то! Говори, скотобас!
     -- О чем говорить?
     -- Ах, ты не знаешь о чем  говорить?  --  и  Первый  вновь
сделал невидимый жест.
     Гитлер взвыл и громовым голосом закричал:
     -- На по-о-о-мощь!
     --  Ори,  ори, арийская cpaka! Здесь тебе помогу только я!
Ну что, будешь говорить!
     -- Буду! -- снова заблеял Гитлер.
     Хрущев вновь встал, подошел к хныкающему  Гитлеру  и  тупо
уставился  в  его  глаза.  Ни капельки жалости не пробудилось у
закаленного коммуниста. Было видно, что это ему даже доставляет
удовольствие. Никита Сергеевич, после стычки c  Брежневым,  был
ужасно  зол  и  решил отыграться на несчастном узнике Бутырской
тюрьмы. Поэтому, он опять плюнул в грязное лицо Адольфа и диким
голосом закричал:
     -- Ховори, сволочь!
     Фюрер вздрогнул и потерял  сознание.  Когда  он  пришел  в
себя,  то  снова  увидел  те  же  мрачные  стены  своей камеры,
смазливую лампу, алюминиевую кружку c тухлой водой,  тарелку  c
тушенкой  и  грузного  парня  c  резиновой дубинкой и звериными
глазами.
     -- Штирлиц -- скотина и русский шпион! -- прошептал Адольф
Гитлер и во второй раз потерял сознание.



     Штирлиц  в  сорок  третий  раз  перечитывал   только   что
полученную шифровку и никак не мог понять ее смысла.
     "Алекс -- Юстасу.
     Юстас, вы -- осел!
     Алекс".
     Сорок   три  сигареты  были  выкурены,  бутылка  отличного
американского бренди выпита, двенадцать банок тушенки  съедено,
однако,  смысл шифровки ускользал от Штирлица. Но помня о долге
перед Родиной, Штирлиц вызвал связную. "Выдержка  --  оборотная
сторона   стремительности!"   --   подумал  полковник  Исаев  и
продиктовал Родине следующее послание:
     "Юстас -- Алексу.
     Сам -- дурак!
     Юстас".
     Центр не замедлил c ответом:
     "Алекс -- Юстасу.
     Вы что себе позволяете?
     Алекс".
     Штирлиц опять ничего не понял, но помня о долге, ответил:
     "Юстас -- Алексу.
     Пошел вон, дурак!
     Юстас".
     Центр молчал...
     Центральное     разведывательное      управление      США,
перехватывающее  все  послания  Штирлица  Центру  и  Центра  --
Штирлицу, тоже ничего не понимало. Весь  отдел  дешифровки  был
поднят  на  ноги, но безуспешно. Глава отдела, Стерлядь Джекобс
недоумевал: "Очевидно, русские придумали  какой-то  новый  код.
Все  может  быть!  А может, просто игра? А может... Впрочем, не
такие они тупые, чтобы дойти до такой степени"
     Но раздумья Джекобса были прерваны неожиданным  появлением
его помощника.
     -- Мистер Джекобс, на проводе президент США...
     -- Что вы сказали?..
     -- Президент хочет c вами говорить.
     Стерлядь  вздохнул,  машинально  вытер  пот  со лба и взял
трубку.
     -- Господин Джекобс?
     -- Да, господин президент...
     -- Вам было поручено выяснить смысл  последних  радиограмм
русских.
     -- Да, господин президент...
     -- Вы на пути к разгадке?
     -- Да, господин президент...
     -- Вы думаете это серьезно?
     --  Да, господин президент... -- Джекобс еще раз вытер пот
со лба.
     -- Что вы заладили одно и то же? И вообще, вы там в  своем
уме?
     -- Да, господин президент...
     --  Да  катитесь  вы к черту! -- сказал Дуайт Эйзенхауэр и
повесил трубку.
     -- Да,  господин  президент,  --  сказал  Джекобс  и  тоже
повесил трубку.
     Тридцать  минут  шеф отдела дешифровки сидел в оцепенении.
Он второй раз разговаривал c президентом США  и  никак  не  мог
овладеть  собой.  Кроме  слов  "Да,  господин президент..." при
звонках подобного рода он  говорить  не  мог.  Это  его  сильно
удручало,  и  он  каждый  раз проклинал себя за это. И поэтому,
когда снова вошел его помощник, взгляд  Джекобса  не  предвещал
ничего  хорошего,  а  правая  рука как-то произвольно сжалась в
кулак. Джекобс встал, подошел к своему помощнику и  врезал  ему
поддых. Парень взвыл и упал.
     Через  минуту Джекобс подошел к неподвижно лежащему телу и
вылил на него графин воды.  Когда  тело  очнулось,  шеф  отдела
спросил:
     -- Ну, что там еще?
     --  Новая шифровка русских, -- простонало тело, протягивая
Джекобсу листок бумаги.
     -- Можете идти!
     -- Слушаюсь!
     Джекобс  сел  за  свой  рабочий  стол,  закурил  сигару  и
прочитал следующее послание Центра Штирлицу:
     "Алекс -- Юстасу.
     1.  Юстас,  мало  того,  что  вы  -- осел, вы еще и полный
идиот. И это после  стольких  лет  работы  в  разведке.  Да  вы
представляете  себе,  что вы натворили?! Вы -- дебил! Объявляем
вам строгий выговор c лишением месячного  пайка,  а  именно  --
тушенки.
     2. Продолжайте работать по новому заданию.
     3. Местонахождение Бормана пока неизвестно.
     4.  После  выполнения  задания,  вам  надлежит  явиться  в
Москву. C вами хочет поговорить Первый секретарь ЦК КПСC Никита
Сергеевич Хрущев. (Кастетов c собой не брать!)
     5. Первый  очень  недоволен  теми  эпитетами,  которые  вы
послали ему в своих трех последних шифровках.
     Подписал за пьяного Алекса -- Брежнев".
     Джекобс  потерял  сознание и упал под стол, где и пролежал
до утра, несмотря на то, что ему вновь звонил президент.
     Прочитав  послание  Центра,  Штирлиц  решил  отдохнуть   и
прогуляться  по Нью-йоркскими улицам. Он в третий раз подошел к
газетному киоску и попросил свежий номер "Правды".  Киоскер  --
агент ЦРУ решился, наконец, спросить:
     --  Товарищ  Исаев,  вы  третий  раз  смотрите газету и не
покупаете ее. Почему?
     Ни один мускул не дрогнул на лице легендарного разведчика.
Пронзив своим коварным взглядом киоскера, он загадочно сказал:
     -- Я ищу некролог.
     -- Но некрологи же печатаются на последней странице.
     -- Тот некролог, который я ищу, будет на первой.
     -- Вы ждете смерти Хрущева?
     Штирлиц  не  ответил,  загадочно  улыбнулся,  снова  отдал
газету и ушел.
     ...В  Нью-Йорке  no-прежнему  шел  дождь,  а  в Москве дул
холодный ветер, на Волге стояла прекрасная погода, на Дону тоже
было все нормально, на  берегах  Лимпопо  на  солнышке  грелись
очаровательные  крокодильчики,  на  Миссисипи дул легкий речной
ветерок, в Австралии аборигены готовились ко  сну,  в  Бразилии
дикие  обезьяны  вообще ничего не делали, в Китае рыбаки сетями
вылавливали  вкусненькую  рыбку,  в  Антарктиде  шло  очередное
заседание  троцкистско-зиновьевского  блока,  и  лишь советский
лидер находился в состоянии высшей степени нетрезвости...



     "Все   бред,   немыслимая   никчемность   и   паразитарное
осуществление конфиденциальной хаотичности социальной пошлости.
Высшая  степень идиотии -- есть прагматическая необустроенность
диалектики и ее связь  c  классами.  Чистота  --  есть  продукт
дезинтарной  антисанитарии  марксистско-ленинской  философии. А
что  есть  деньги?  Хрен   без   палочки!   Что   есть   мысль?
Одухотворенная чистота поноса без счастья! Построение здания --
смесь  бетона, слизи и грязи! Люди, жалкие людишки -- бред. Все
бред, и только бред" -- размышлял  Мартин  Рейхстагович,  прося
милостыню, сидя у мавзолея на Красной площади.
     Только  здесь мелкий пакостник наконец понял разницу между
рублем и долларом. Только  здесь,  он  наконец  ощутил  разницу
между  ударом  по  левой щеке правым кулаком и ударом по правой
щеке левым.
     Люди  шли  и  шли...  Бывшая  кепочка  рейхсляйтера   была
наполнена жалкими пятаками и дорогими центами. Никто не обращал
на  него  внимания.  И  все  было  бы хорошо, если бы Борман не
решился закурить. Он забыл прочитать, висевший у ГУМа плакат  c
надписью:
     На Красной площади не курят!
     Борман  закурил  сигарету, вдохнул легкий ее аромат и даже
не заметил, как получил поддых от мощного парня -- агента  КГБ,
маячившего у него под глазами третий час.
     -- Ты что, скотина, по-русски читать не умеешь?
     -- А в чем, собственно говоря, дело? -- спросил удивленный
Борман.
     --  Он  еще  и  спрашивает!  -- сказал не менее удивленный
агент КГБ и влепил очередную затрещину.
     -- Вы не имеете права! -- запищал Борман.
     -- Имею, -- сказал агент и мастерски врезал  ногой  в  пах
по-прежнему недоумевающему Борману.
     -- Да за что же, черт вас возьми?!
     Агент   КГБ,  он  же  полковник  срочной  службы  Григорий
Мордобитов сделал довольную гримасу  и  надел  на  правую  руку
перчатку, предварительно вложив туда свинцовый кастет.
     Борман видел все это и понял, что дело принимает серьезный
оборот. Видели это и ротозеи, слоняющиеся по Красной площади, и
молодые   влюбленные   парочки,  зашедшие  сюда,  поглазеть  на
Ульянова-Ленина, и пенсионеры, и школьники, и студенты, и члены
национальной Лиги Советского Союза "Ленин  --  не  импотент,  а
просто  больной  человек!",  и даже агенты ЦРУ, Великобритании,
Франции, Германии, молодой  еще  тогда  Республики  Зимбабве  и
других  разведок.  Видел это и Юрий Алексеевич Гагарин. Все они
собрались вокруг Бормана и ждали занимательного  представления.
Полковник  Мордобитов не заставил себя ждать. Очередной удар он
решил нанести в  область,  чуть  ниже  пояса.  Борман  взвыл  и
принялся  материться  на  немецком  языке.  Мордобитов  не знал
немецкого языка, но  его  обучали  в  школе  КГБ,  где  привили
ненависть ко всем чуждым языкам, и поэтому, немного подумав, он
повторно  нанес  удар  в  то  же  место.  В  толпе  послышались
радостные  рукоплескания.  Кто-то,  очень  порядочный  на   вид
подошел к Мордобитову и крепко, no-товарищески, пожал ему руку,
похлопав его по щеке и сказав:
     -- Вот такие мальчики восславят нашу Родину!
     Видя   такую  поддержку,  Мордобитов  зажал  жалкое  горло
Бормана в своих руках и  принялся  душить  его.  Изрыгая  пену,
Борман кричал:
     -- Помилосердствуйте, соотечественники!
     Германские агенты молча стояли и не могли ничего сделать.
     Гришка  Мордобитов  еще  c  детства  был  далеко не глупым
парнем и решил отпустить несчастного, так как мог его  задушить
до смерти, и тем самым оградить себя от удовольствия издеваться
над  ним  дальше. Положив несчастного лицом вниз, он врезал ему
по почкам c двух сторон...
     Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы  в  Кремле
не  открылась  форточка  и из нее не высунулась кричавшая лысая
голова:
     -- Товарищи, дорогие мои, ну разве ж можно так?! По почкам
же это  очень  больно!  Надо  просто,  по  морде,  по  морде  и
по-жестче!
     Все  были  удивлены,  узнав в кричавшем, Никиту Сергеевича
Хрущева.
     -- А кого бьем? -- спросила голова.
     -- Он курил на Красной площади, -- крикнули из толпы.
     -- Так дайте ему еще и приведите ко мне на допрос.
     -- Слушаюсь, товарищ Первый секретарь! -- сказал  Григорий
Мордобитов   и   мощным   ударом   в  нижнюю  челюсть  заставил
несчастного Бормана встать на колени.
     -- Я больше не буду! -- заплакал мелкий пакостник.
     -- Там разберутся, -- сказал Мордобитов и поволок за собой
стонавшее тело...
     ...В кабинете Первого, кроме самого Первого,  были  Леонид
Ильич Брежнев, Константин Устинович Черненко, Юрий Владимирович
Андропов,  Жуков,  Микоян,  Пельше,  работники  ЦК,  секретари,
секретарши, графин самогонки, икра черная, икра  красная,  икра
баклажановая,  рябчики  в  слоновом  соусе, лягушатина в масле,
говядина в виде тушенки, суп c  фрикадельками,  суп  гороховый,
уха из отборных сортов осетрины, грибки, запеченные в сметанном
соусе,  цыплята  табака, рагу из баранины, обыкновенные русские
пельмени, две  банки  консервов  "Завтрак  туриста",  кильки  в
томатном   соусе,  пакетик  молока,  бутылочка  кефира,  черный
бразильский хлеб, израильский кофе, английское какао и  нежный,
ароматный   Южно-Африканский   черный   чай.  Проходило  важное
совещание на тему: до какой степени дошли  советские  граждане,
что курят на Красной площади.
     --  Товарищи,  оказывается  среди нас есть такие товарищи,
что нам совсем не товарищи, -- начал Брежнев.
     --  Товарищи,  моя  однако,  возмущается!   --   подхватил
Черненко.
     -- Сажать таких надо! -- задумчиво изрек Андропов.
     -- Может, позвать Штирлица? -- помыслил вслух Жуков.
     Пельше посмотрел на Хрущева, перевел взгляд на Брежнева и,
остановившись на Жукове, спросил:
     -- А может?..
     -- Ни к чему! -- ответил Жуков.
     -- А если попробовать?..
     -- Не выйдет!
     -- А может, попытаться?..
     -- А вот это рискните! -- сказал Жуков, и Пельше вышел.
     Через минуту он вернулся вместе c Григорием Мордобитовым и
грузным  человеком, лет пятидесяти, c окровавленной физиономией
и грустным выражением лица.
     -- Это он? -- спросил Жуков.
     -- Да это же Борман! -- удивился Леонид Ильич и, подойдя к
Мартину Рейхстаговичу, плюнул ему в лицо, от чего тот заплакал.
-- Скотина, да тебя же ищет Штирлиц!
     Полковник Мордобитов, вытянувшись, строго, как на  параде,
отчеканил:
     -- Это я его нашел!
     -- Где? -- спросил Жуков.
     -- На Красной площади. Он там курил и просил подаяние.
     Неожиданно   вскочил  Хрущев.  Услышав  про  подаяние,  он
швырнул графин c самогонкой в несчастного Бормана, закричав при
этом:
     -- В камеру пыток его!
     Леонид Ильич, решив, что дело может принять  нежелательный
для него оборот, сказал:
     --  Сергеич, этот человек связан каким-то странным образом
c новым заданием Центра, порученным Штирлицу.
     -- Кто такой Штирлиц?  --  спросил  Хрущев,  повергая  тем
самым всех в удивление.
     Брежнев c ненавистью взглянул на Хрущева и тихо сказал:
     --  Это  не важно. Но этот человек может повлиять на исход
вашей встречи в Нью-Йорке.
     Никита Сергеевич подошел к дурно пахнущему  Борману,  тупо
уставился  в  его  глаза,  плюнул  в  них и, обращаясь ко всем,
спросил:
     --  Неужели   эта   шалава   может   повлиять   на   исход
советско-американской встречи?
     Все молчали.
     Наконец,   Леонид   Ильич,   решив,  что  надо  продолжать
совещание, сказал:
     -- Товарищи, как бы там ни было, мы  собрались  для  того,
чтобы   выяснить,   до  какой  степени  могли  дойти  советские
граждане, чтобы позволить себе курить на Красной площади.
     В  кабинете  сразу   произошло   оживление.   Приглашенные
принялись   за   свои  обязанности,  c  присущей  им  партийной
честностью и демократическим централизмом.  В  результате,  уже
через десять минут все было съедено и выпито.
     Никита  Сергеевич,  как  всегда  в доску пьяный, подошел к
Жукову, обнял его и поцеловал в губы, причмокивая при этом:
     --  Как   же   я   тебя   люблю,   дорогой   мой   Георгий
Константинович!  Нет,  ты  ответь  мне! Слышишь, ты ответь мне!
Неужели эта собака хочет меня оскорбить?
     Странным  образом,  произнося  эти  пьяные  слова,   палец
Хрущева показывал на Пельше.
     --  Ну что вы, Никита Сергеевич? Товарищ Пельше и в мыслях
даже не держит против вас зла.
     Пельше слышал все это. Он подошел к Жукову и, несмотря  на
то,   что   болел  гриппом,  плюнул  в  лицо  маршала  заразной
жидкостью.
     -- Это кто -- собака?! -- заорал Пельше.
     -- Простите, я вовсе не имел в виду вас!
     -- Ты что, тварь, будешь мне  лапшу  на  уши  вешать?!  --
сказал Пельше и слегка врезал по физиономии Жукова.
     Началась  драка.  Но  это  обстоятельство,  которое  могло
привести в состояние транса уругвайское  правительство,  никоим
образом  не  коснулось советского, так как драка возникла между
всеми приглашенными, по причинам неизвестным никому.
     Борман, видя все это, потерял сознание  и  его  уволок  на
Лубянку полковник Мордобитов.



     В то время, когда на Марсе красные пески заманивали к себе
летящие   мимо  метеориты,  на  Венере  парился  известняк,  на
Меркурии плавился алюминий,  а  на  Плутоне  вообще  ничего  не
происходило, в Самаре, близ деревни Переносово, шел снег.
     Мюллер  стоял  и  смотрел в бездонное голубое небо. Мюллер
был грустен. Его любимый совочек неизвестно кем был украден.  И
вот  он стоял здесь и проклинал всех и вся. Рядом c ним стояли:
одноглазая каналья Айсман, неутомимый подхалим Шелленберг, Карл
Вольф, полураздетый пастор Шлаг, в плавках и валенках молодой и
загорелый Холтоф, исхудавший Кальтенбруннер, а так же  одна  из
пропавших  секретарш  Бормана,  красотка  "Тетя  Фига". Все они
стояли и смотрели в бездонное голубое небо. Все они, еще  вчера
узники  магаданской  тюрьмы,  а  сегодня -- советские граждане,
стояли и  молились  небу,  проклиная  штандартенфюрера  CC  фон
Штирлица.
     Холтоф подошел к Тете Фиге и начал ее соблазнять:
     -- Дорогуша, отдайся, я все прощу!
     Элегантный   Шелленберг,   услышав  это,  залепил  Холтофу
пощечину, сказав при этом:
     -- Дорогуша, ты  кому  собираешься  отдаться?  Придурку  в
плавках или выпускнику Лондонского колледжа?
     Тетя Фига удивилась и кокетливо произнесла:
     --  Господа,  я  вообще  не собираюсь никому отдаваться. Я
честная женщина и не могу работать в таких условиях!
     -- Какой слог! -- закричал  Кальтенбруннер  и  всем  своим
телом бросился на красотку.
     -- Ой! -- закричала она.
     --  Все  будет хорошо, -- сказал Кальтенбруннер, облизывая
девушку.
     Шелленберг отошел в сторону, но Холтоф, не ожидавший такой
наглости, попробовал вмешаться, за что получил профессиональный
удар в висок от пастора Шлага.
     -- Побойся бога, сын мой! -- умоляюще  пролепетал  пастор,
нанося еще один удар, уже в челюсть.
     Холтоф отошел в сторону.
     Бывший генерал Карл Вольф, пока Кальтенбруннер наслаждался
любовью  красотки  Тети  Фиги, мочился в снег. Казалось, что из
него выходили все запасы, накопленные за  долгое  пребывание  в
магаданских  застенках.  Прошло  двадцать  минут, но Карл Вольф
продолжал мочиться на снег. Мюллер уныло  смотрел  на  него  и,
наконец, не выдержав, сказал:
     -- А шли бы вы, дружище, в сортир.
      Вольф  очень  культурно  послал  Мюллера  на  три  буквы.
Несмотря на свою тупость, Мюллер  понял  это  и  мирно  потупил
глазки.
      А  на  Марс  по-прежнему падали метеориты, Луна вращалась
вокруг Земли, создавая на ней отливы и приливы, Сатурн извергал
титановые газы, Уран  спокойно  вращался  по  своей  орбите.  И
только  Кальтенбруннер жадно впитывал в себя молодость, красоту
и безумную страсть Тети Фиги. Снег,  лежащий  под  ними,  мирно
таял, испаряя тепло и нежность жаждущих тел...
      ...Вечерело.   Кальтенбруннер  кончил,  Вольф  отмочился,
пастор Шлаг продолжал молиться,  Вальтер  Шелленберг  соблазнял
Тетю  Фигу,  Айсман  c  Холтофом  купались  в проруби, а Мюллер
строил снежные замки. Никто и не заметил, как  вдали  показался
самолет  американской авиакомпании "RUSSIAN -- THE BEST MANS IN
WORLD". Самолет приземлился и из него вышла  рота  американских
солдат   под   командованием   майора   в   отставке,  товарища
Керенского.
      --  За  мной!   --   заорал   бывший   глава   Временного
правительства,    ведя   отряд   вперед,   по   направлению   к
вышеописанной компании.
      Мюллер первым увидел  направляющихся  к  ним  вооруженных
солдат.
      -- Amac! -- крикнул он.
      Все  разбежались, и только Шелленберг, прикованный к Тете
Фиге, не мог последовать за остальными  --  так  они  и  лежали
вместе: она под ним, а он на ней...
      Керенский,  подойдя  к влюбленным, брезгливо посмотрел на
них и сказал:
      -- Товарищи, ну как же можно в такой, черт подери,  мороз
заниматься любовью?
      Вальтер  уныло  взглянул  на  длинное  лицо  говорившего,
плюнул в него и ответил:
      -- А пошел ты к чертовой матери!
      -- Как? Вы же нас сами вызвали! А теперь посылаете  черти
куда!
      Шелленберг  удивленно посмотрел на Александра Керенского,
представил  в  нем  Александра  Македонского,  и  в   мгновение
отцепился от красотки Фиги.
      --  Господа, это же американцы! Наше письмо дошло до них!
Да здравствует американское правительство и героическая  армия!
-- орал Шелленберг, на ходу застегивая ширинку.
     Все  снова  сбежались  и  принялись  целовать американцев.
Мюллер прослезился  и,  не  подумав,  подарил  Керенскому  свою
любимую ложечку, которая на цепочке болталась на шее. Тетя Фига
тут  же  отдалась  одному  из солдат. Холтоф снял свои плавки и
обменял их на отличные штаны, а у Айсмана  от  счастья  лопнула
повязка,  и  взору  всех  предстал  совершенно  здоровый  глаз,
пустивший скупую мужскую слезу.  Пастор  Шлаг,  Кальтенбруннер,
Карл Вольф и Вальтер Шелленберг не могли прийти в себя и лежали
в бессознательном состоянии.
     Прошел  час, заревели моторы, самолет поднялся в бездонное
голубое небо и скрылся в облаках, унося c собой жалких людишек,
когда-то творящих политику Третьего и Четвертого Рейхов.



     Штирлиц мерным шагом шел  по  столице  Соединенных  Штатов
Америки.  Ничто  не могло смутить советского разведчика. И даже
форма  полкового  комиссара,  надетая  специально  к  празднику
Советской  Армии и Военно-морского Флота, нисколько не стесняла
его -- Максим Максимович Исаев был очень горд,  идя  по  чуждым
улицам  империалистического  города, тем, что жители Вашингтона
смотрели на него, как на идиота.
     Пройдя центральную улицу, Штирлиц  вышел  к  Белому  дому.
Здесь  он  немного постоял, выкурил бразильскую сигару, затянул
потуже  ремень  и  маршем,  c  песней,  направился   к   оплоту
империализма:
     Мы красные кавалеристы, и про нас
     Былинники речистые ведут рассказ
     О том, как в ночи ясные,
     О том, как в дни ненастные...
     Дуайт  Эйзенхауэр,  пьющий  в  это  время  утренний  кофе,
услышал песню и, высунувшись в форточку, c пятого  этажа  начал
подпевать:
     ...Вэдии Бюдьенный нас смэлэе в бой
     Пуст гром грэмитт, пускай поджар крюгомм
     Ми беззавэтние герои всэ...
     Штирлиц тепло, по-товарищески помахал ему ручкой.
     -- Hello! -- поприветствовал президент США.
     -- Good morning! -- ответил на приветствие Штирлиц.
     -- How are you?
     -- Very well! Do you speak Russian?
     -- Yes. And are you?
     -- И я тоже!
     --    Вы    очень   похожи   на   советского   разведчика,
штандартенфюрера CC фон Штирлица. Это вы?
     -- Нет, это не я. Я -- полковник Исаев. Вы меня  c  кем-то
перепутали.
     -- Говорите громче, ничего не слышно, -- заорал президент,
когда мимо Белого дома проезжал советский танк.
     -- Что?!
     -- Говорите громче!
     --  У  вас тут наши танки ходят! -- порадовался Штирлиц за
свою Родину.
     -- Это подарок из Москвы.
     -- Говорите громче!
     -- Что?
     -- Говорите громче! -- надрывал глотку Максим Максимович.
     -- Вы ко мне?
     -- К вам.
     -- По какому вопросу?
     -- Говорите громче!
     -- Что?!
     -- Говорите громче, ничего не слышно!
     -- Я тоже ничего не слышу!  --  орал  президент,  стараясь
заглушить  своим  голосом ревущий танк, который остановился как
раз под  окнами  Белого  дома.  Молодые  американские  танкисты
высунулись  посмотреть  на своего президента и на придурка, так
спокойно называющего себя "полковник Исаев".
     Максим Максимович,  решив,  что  в  таких  условиях  вести
переговоры  c  главой  правительства США невозможно, вытащил из
правого кармана галифе разрывную гранату, выдернул кольцо  и  c
криком "Ура", бросил в танк.
     Танкисты,  как  зайцы, разбежались врассыпную, а на месте,
где раньше стоял танк, образовалась глубокая воронка.
     -- Отличные у вас гранаты, -- угрюмо  сказал  президент  и
прикусил себе язык.
     --  Не  жалуемся, -- радостно сказал Штирлиц, вытирая сажу
со лба.
     -- Так вы ко мне?
     -- К вам.
     -- По какому вопросу?
     -- Послушайте, господин президент, я в разведке не  первый
год,  и  не  привык  разговаривать  c лицами вашего ранга, черт
подери, стоя, как идиот, внизу, под окнами!
     -- Что вы предлагаете?
     -- Может, я поднимусь к вам, наверх?
     -- Извините, что  сразу  не  пригласил,  --  сказал  Дуайт
Эйзенхауэр и закрыл форточку.
     Штирлиц  поднялся  наверх  и  вошел  в  хорошо  убранный и
элегантно обставленный кабинет. Возле камина, на кресле,  сидел
немолодой  человек, лет семидесяти, c очень яркими чертами лица
и симпатичными ушами.
     "Президент", -- догадался Штирлиц.
     "Штирлиц", -- понял президент.
     Два великих человека понимали друг друга без слов. Штирлиц
сделал милую гримасу,  пытаясь  поприветствовать  главу  Белого
дома,   а  Эйзенхауэр,  в  благодарность  за  это,  очень  мило
пошевелил ушами.
     "Хитрец", -- подумал Эйзенхауэр.
     "Хитрюга", -- подумал Штирлиц.
     Штирлиц подошел к камину, погрел руки и взглянул в честные
глаза президента США. Президент  ответил  тем  же.  Так  они  и
молчали  в  течение  часа,  до  тех пор, пока тишину не нарушил
черный-черный негр в белых-белых перчатках.
     "Лакей", -- сообразил Штирлиц.
     "Штирлиц", -- недвусмысленно подумал лакей.
     "Откуда он меня может знать?" -- подумал Штирлиц.
     "От верблюда!" -- подумал  лакей  и  загадочно  улыбнулся,
показав  Штирлицу  свои великолепные белые зубы. Затем он тихим
шагом  подошел  к  президенту  и  что-то  шепнул  ему  на  ухо.
Эйзенхауэр  легким  движением руки дал ему понять, что он может
быть свободен и, обращаясь к Штирлицу, сказал:
     -- Мне только что сообщили, что  пятнадцатого  сентября  к
нам прибудет глава вашего правительства. Вы, наверное, по этому
поводу пришли ко мне?
     -- Как вам сказать?
     --  Послушайте, Максим Максимович, я в прошлом военный, вы
-- тоже человек  не  глупый  и  хорошо  одеваетесь,  зачем  нам
хитрить?
     -- Я просто хотел сказать...
     -- Вот этого не надо.
     -- Ну, тогда...
     -- А зачем?
     -- Чтобы не осложнять...
     --  Об этом вы можете не беспокоиться, -- сказал президент
и закурил "Беломорканал", протягивая  пачку  Штирлицу;  Штирлиц
взял  измятую  папиросу  и тоже закурил, c удовольствием вдыхая
аромат близкого его сердцу табака.
     -- Но тогда мы во всем обвиним вас, -- сказал  Штирлиц  и,
прямо в лицо президенту, выпустил дым.
     -- Нас? -- покашливая, спросил президент.
     -- А кого же еще?
     --  Вы  хотите  сказать,  что  Хрущев  будет стучать своим
ботинком по трибуне ООН и плеваться в зал, а мы  в  этом  будем
виноваты?!
     --  C  чего вы взяли, что он будет стучать? -- недоумевая,
спросил Штирлиц.
     --  А  что  же  по-вашему  он   будет   там   делать?   --
высморкавшись, сказал Эйзенхауэр.
     Штирлиц   пренебрежительно   посмотрел   на   него,   тоже
высморкался и ответил:
     -- Никита Сергеевич,  расстрендить  Кузькину  мать,  будет
произносить речь за мир и процветание во всем мире!
     -- Какую мать?
     -- Кузькину мать!
     --   Вы   что,   надо  мной  издеваетесь?!  --  возмутился
Эйзенхауэр.
     -- Простите, я не хотел вас обидеть,  --  потупив  глазки,
сказал Штирлиц. -- Это русский сленг и любимое выражение Никиты
Сергеевича.
     -- А-а-а! -- протянул президент.
     Прошел  еще  один  час.  Тот же лакей принес кофе. Штирлиц
отпил глоток и его чуть не вырвало.
     -- Что это за гадостью вас поят?! -- возмутился он.
     -- Это же кофе, -- извиняясь, сказал лакей.
     -- Меня таким суррогатом даже в  нацистских  застенках  не
поили! -- закричал возмущенный Максим Максимович и выплеснул на
несчастного   негра   всю  чашку.  Тот  что-то  пробормотал  на
уругвайском языке c  легким  перуанским  акцентом  и,  еще  раз
извиняясь, вышел.
     Эйзенхауэр тоже извинился перед Штирлицем. Штирлиц простил
ему и не стал доставать свой любимый кастет.
     "Классно  было  бы,  если  бы  я  врезал  ему!" -- подумал
полковник Исаев.
     "Руки не доросли!"  --  подумал  президент  США,  а  вслух
сказал:  --  Максим  Максимович,  мы  c вами умные люди и зачем
осложнять отношения из-за какой-то чашки кофе?
     -- Хорошо. Ну, допустим, вы все уже знаете.  Допустим,  вы
даже  знаете  то, о чем я даже не догадываюсь. Допустим, Хрущев
будет себя вести безобразно в зале ООН. Я здесь не за этим.  --
И Штирлиц протянул президенту шифровку c заданием Центра.
     Эйзенхауэр  внимательно прочитал уже знакомый ему текст и,
усмехнувшись, сказал:
     -- Вы хотите найти Бормана?
     -- Вы умный человек. Мы прекрасно понимаем друг друга.  Вы
знаете, где он?
     -- Знаю, -- сказал Дуайт, шевеля ушами.
     Штирлиц  понял  его  и,  вытащив  из левого кармана галифе
вторую разрывную гранату, протянул ее президенту.
     --  Годится!  --  сказал  президент,   пряча   гранату   в
бронированный  сейф.  --  Борман находится в вашем ведомстве, в
параллельной камере c Гитлером.
     -- Благодарю вас, -- сказал Штирлиц и, чеканя  шаг,  вышел
из кабинета.
     Придя  в  свой  номер,  Штирлиц  передал  Родине следующее
послание:
     "Юстас -- Алексу.
     По моим сведениям Борман  находится  в  Бутырской  тюрьме.
Прошу  провести  c ним оперативную работу и выяснить, связан ли
он c американской разведкой.
     В случае отрицательного результата, прошу выслать того  же
Бормана ко мне.
     Извиняюсь  за те оскорбления, которые я нанес Первому. Это
была роковая ошибка. Впредь, такое не повторится. Даю слово.
     Юстас".



     В то время, когда Гитлер ужинал, Борман страдал от  голода
--  Мартина  Рейхстаговича  уже  вторые  сутки  не  кормили. Не
кормили его не только потому, что в тюрьме всем было  наплевать
на  судьбу  бывшего рейхсляйтера Германии, но еще и потому, что
для него еще не было разработано меню. Сталин умер. Штирлиц был
в  Америке.  А  кроме  этих  двух  людей,  больше  некому  было
придумать адского рецепта для особы такого ранга.
     Мелкий  пакостник  не  мог  тогда  знать, что в Кремле шло
секретное  совещание  среди  высших  руководителей   партии   и
правительства.  Обсуждался  единственный  вопрос:  "Чем кормить
Бормана?"
     Хрущев, который был мастак до всяких пакостей, был в  роли
предводителя:
     --  Товарищи, вопрос, как вы все понимаете, очень сложный.
К нам в  руки  попал  бывший  рейхсляйтер  Германии,  гражданин
Борман  Мартин  Рейхстагович.  Сейчас  он находится в Бутырской
тюрьме, там же , где и гражданин Гитлер. C Гитлером  все  ясно,
но  чем  кормить  Бормана?  Мы  должны  сегодня  же решить этот
вопрос, так как завтра будет поздно  --  он  уже  вторые  сутки
ничего не ест!
     Хрущев  вытер  пот  со лба, высморкался, налил себе стакан
самогонки,   выпил,   рыгнул   и   пьяным    взглядом    окинул
присутствующих:  рядом  c  ним  сидел Брежнев и что-то рисовал,
Микоян играл в карты c Пельше, Андропов  и  Черненко  играли  в
домино, и только Жуков сидел в задумчивости...
     Казалось,  что  всем  не было никакого дела до обсуждаемой
проблемы. Хрущеву это не понравилось. Тогда он  встал,  взял  в
руки  графин  и запустил его в Пельше. Пельше ловко нагнулся, и
графин пролетел мимо, разбившись о портрет Ленина.
     -- Никита Сергеевич, вы что себе  позволяете?  Вы  что  --
против  Ленина?  Против  партии?  --  заорал возмущенный Леонид
Ильич.
     Никита Сергеевич покраснел и сказал:
     -- Простите, я не сдержался...
     -- Вечно вы -- "не сдержался",  "не  сдержался".  Лечиться
надо!  --  и  Брежнев  покрутил  пальцем  у виска, давая понять
Хрущеву, что он полный идиот. -- Ладно, что там у вас?
     Первый секретарь еще раз повторил свою вступительную речь.
Брежнев и все остальные очень внимательно выслушали  ее.  Слово
взял Жуков.
     -- Товарищи, я предлагаю связаться со Штирлицем. Только он
может решить эту проблему.
     --  Однако,  мы  и  сами  не дураки! Причем здесь какой-то
Штирлиц! -- сказал Черненко.
     -- Правильно, Константин Устинович, -- подхватил Андропов.
-- Надо самим что-нибудь придумать!
     -- Товарищ Пельше, а что вы думаете по  этому  поводу?  --
осмелился спросить Хрущев.
     -- Я? Я того же мнения, что и Леонид И